# Лекция по прикладной урбанистике и городским сообществам
**Дата записи:** 24 сентября 2026 г.
**Спикер:** Святослав Мурунов (урбанист, методолог, основатель сети Центров прикладной урбанистики)
**Контекст встречи:** Открытая лекция / дискуссия с архитекторами, девелоперами и жителями (г. Сочи)
**Исходные аудиозаписи:** 24 сент., 18.36.aac (01:33:37) и 24 сент., 20.11.aac (00:22:35)

---

## Краткий конспект и ключевые тезисы лекции

1. **Субъектность вместо «объектов»:** В России мастер-планы зачастую не работают, потому что урбанистика монополизирована архитекторами («власть захватили архитекторы»). Архитекторы привыкли мыслить физическими объектами (фасадами, зданиями, линиями), тогда как мастер-план — это прежде всего выявление, объединение и соавторство **субъектов** (власти, бизнеса, локальных сообществ, активистов) и согласование правил игры.
2. **Трагедия и феномен Сочи:** Сочи стал заложником двух разрушительных волн: государственной показухи («витрина Олимпиады») и агрессивного девелопмента апартаментов ради выкачивания денег. В результате город страдает от дезинтеграции: приезжие селятся в изолированные высотки, местные жители уходят в глухую оборону («курортный синдром: сдать жильё и отгородиться»), публичных институтов доверия и коммуникации нет.
3. **Квартальная застройка против ЖК-резерваций:** Настоящий европейский квартал строится на **социальном разнообразии** (в одном доме живут студенты, владельцы магазинов, богатые и средний класс, смешиваясь на улице и во дворах). Российский девелопмент же редуцирует квартал до огороженного забором моноклассового ЖК («эконом», «бизнес», «комфорт-плюс»), создавая сегрегацию и отчуждение.
4. **Философия игры: «Пустырь» против «детской площадки»:** Типовые пластиковые детские площадки навязывают однозначный сценарий и атрофируют воображение ребенка. Настоящее развитие («онтологическая прививка») происходит на **пустыре**, где природный рельеф, недосказанность и нехватка готовых форм заставляют детей включать фантазию, конструировать собственный мир и учиться совместному действию.
5. **Городская безопасность и трагедия равнодушия:** Кейс расследования ижевской трагедии (скулшутинг) показал: ключевой причиной стала не нехватка охраны, а **тотальное равнодушие** и закрытость школы от микрорайона. Попытка решать проблемы безопасности заборами и металлодетекторами лишь усиливает социальный раскол. Задача города — не прятать травмы за могильными монументами, а открыто переосмыслять их через культуру, диалог и городские пространства.
6. **Кризис мужчин в городе:** Мужчины стали одной из самых дискриминированных групп в контексте городской среды: для них не предусмотрено созидательных общественных пространств (кроме барбершопов и гаражей). Дома мужчина вытеснен на диван, а пространства для совместного творческого труда с детьми (мастерских, где можно пилить, строгать, паять) в современных городах практически не существует.


---

## Содержание стенограммы

### Часть 1. Основная лекция (18:36)

- [1. Субъектность мастер-планирования и власть архитекторов (00:00:00 – 00:10:00)](#часть-1-фрагмент-1)
- [2. Сочи как жертва Олимпиады и девелопмента, сезонность и капитал (00:10:00 – 00:20:00)](#часть-1-фрагмент-2)
- [3. Правила игры в городе: почему их невозможно изменить без субъектов (00:20:00 – 00:30:00)](#часть-1-фрагмент-3)
- [4. Институциональные изменения, девелопмент и дефицит доверия (00:30:00 – 00:40:00)](#часть-1-фрагмент-4)
- [5. Дефицит реальной городской аналитики и переход к проектной культуре (00:40:00 – 00:50:00)](#часть-1-фрагмент-5)
- [6. Эксперименты в городе: фестивали, городские продюсеры и Street Food (00:50:00 – 01:00:00)](#часть-1-фрагмент-6)
- [7. Локальная идентичность: Кемерово, Сочи, курортный синдром «сдать комнату» (01:00:00 – 01:10:00)](#часть-1-фрагмент-7)
- [8. Философский базис урбанистики: «Кто мы, куда мы, зачем?» (01:10:00 – 01:20:00)](#часть-1-фрагмент-8)
- [9. Концепция игры: детские площадки против «экзистенциального пустыря» (01:20:00 – 01:30:00)](#часть-1-фрагмент-9)
- [10. Окно возможностей: почему государство не создаст смыслы само (01:30:00 – 01:33:37)](#часть-1-фрагмент-10)

### Часть 2. Сессия вопросов и ответов (20:11)

- [1. Социологические опросы, позиция власти и развитие детской фантазии (00:00:00 – 00:10:00)](#часть-2-фрагмент-1)
- [2. Квартальная застройка, европейский опыт, трагедия равнодушия (Ижевск) и сценарии кино (00:10:00 – 00:20:00)](#часть-2-фрагмент-2)
- [3. Кризис мужских пространств в городе: гаражи, диваны и совместный труд с детьми (00:20:00 – 00:22:35)](#часть-2-фрагмент-3)

---

# Часть 1. Основная лекция (запись 18:36)

## Часть 1. Фрагмент 1. 1. Субъектность мастер-планирования и власть архитекторов
**Хронометраж:** 00:00:00 – 00:10:00

...Конечно, здесь кто в органах власти и думает, человек... в руководстве города, не вступая в полемику с предыдущим выступающим.

Поэтому, с этой точки зрения, для того, чтобы субъектность мастер-планирования работала, вам придётся эти субъекты либо создавать, либо оттуда вытаскивать (часто люди в неформальном поле живут), ну, либо каким-то образом эту субъектность перенимать.

Понятно, что, конечно же, мастер-план — это не про объекты. У нас власть в стране захватили архитекторы. Вот сейчас можно похлопать архитекторам, похлопайте. Похлопайте архитекторам!

[Аплодисменты]

Двадцать лет они старались это всё сделать... вот... Ну, я сейчас утрирую, конечно, сгущу сейчас. Двадцать лет они пытались попасть в пантеон великих архитекторов, в эту всю знаменитую, значит, фактуру славы, всё, заработать славу, причинить пользу и общественные блага причинить населению нашей многострадальной страны. Но не всё получилось, потому что, по сути, у архитекторов как бы незавидная роль: они всё равно правая рука власти, то есть они работают всегда с... ну, как бы с какой-либо силой. Потому что, ну, иначе что-то снести и что-то построить невозможно, тут как бы нужно иметь всё равно мощный рычаг: либо инвестор, либо администрация.

И вот эти двадцать лет архитекторы находились в иллюзии, что создание красивого объекта, хорошего парка может изменить, например, ситуацию в городе или в районе. Вот. Ну, и под ситуацией они не... как... не всегда честно отвечали себе на то, что они имеют в виду под ситуацией: преступность, безработица, доходы населения, вовлечённость в управленческие процессы, взятие ответственности.

Страна получила очень много красивых халявных в виде общественных пространств, не изменив своё социальное отношение к городу. Любой парк стоит денег, любой парк — это налоги. Хочешь парк? Ну давай включайся: меняй свой статус, иди учись на новую профессию, плати больше налогов, создавай какие-то бизнесы вокруг парка. Потому что если ты хочешь... если ты получаешь, не меняясь, получаешь бесплатно парк, тебе просто хорошо, и делать ничего не надо.

И у тебя возникает иллюзия того, что типа это нормально. И у нас есть целое поколение молодёжи, которые думают, что общественные пространства, общественные блага падают с неба, и для этого ничего делать не надо. Можно бесконечно быть блогером или кем ты хочешь, потому что они не знают, как это завязано на экономику либо на управление, для них это тёмный лес.

А тёмный лес для них — это бюджет расходов на эксплуатацию этих парков. В Калининградской области двадцать парков по программе ФКГС. Ни один из парков не изменил ситуацию с преступностью... Ну, во-первых, до этого никто её не измерял... там мы измеряли, вернее, смотрели «до» и «после»... Не поменял ситуацию с оттоком молодёжи из малых городов. Наоборот, благоустройство... благоустроенный парк ускорил отток молодёжи из города, в котором проектировался. Почему? Сделали красивый парк, а в нём нечем заниматься. Потому что не сделали продюсерского центра, не научили молодёжь управлять этим парком, не создали бизнесы... Ну просто сделали парк. Ну и подумали: «О!» И поехали туда, где какая-то движуха.

Поэтому с этой точки зрения процессы — это то, чем мастер-план на самом деле правит. Какие именно процессы... какие процессы запускает, какие процессы в городе есть, кто эти процессы держит, какие процессы в городе нет и как их, через какие системы создавать.

Объекты в мастер-плане вообще не важны. Они могут находиться там в какой-то в последней очереди: за счёт каких объектов или инфраструктурных решений мы эти процессы можем поддержать или создать. Потому что, сами понимаете, строительство спортивного центра не всегда запускает развитие спорта на территории.

Создание спортивной площадки во дворе многоквартирного дома не всегда запускает создание спортивной команды в этом дворе. Потому что забыли тренерскую кабинку, потому что забыли обучить людей, как этим заниматься, потому что спортивную площадку нужно было делать не во дворе там на шуме, а на, значит, нейтральной какой-то территории между несколькими ЖК и так далее. Всё, тоже куча нюансов.

И запуск процессов сейчас упирается не в архитекторов — они у нас есть, большой класс, очень много архитекторов, бюро, то есть конца и края нет, подъём отрасли. У нас нету запускателей процессов.

То есть объект спроектировать и построить достаточно понятно: дали денег, спроектировали, построили, открыли. А запустить процесс сложно. Почему? Потому что нужно иметь образование, кто готовит кадры, нужно менять покупателя, чтобы он начал туда ходить и этим пользоваться, нужно создавать обвязку из бизнеса, нужно создавать обвязку из подрядчиков, чтобы это работало более сложно.

И выясняется, что чем проще у вас субъекты, тем проще у вас процессы, тем проще у вас объекты и более... и много неэффективных объектов. Понятно, да?

Ну и самое главное, конечно же, эффекты. Как вы будете мерить, что мастер-план сработал или не сработал? Государство до последнего момента времени меряло это, конечно, квадратными метрами. Ну там либо эффектами, связанными, сколько сетей отремонтировано, сколько общественных пространств создано.

А на самом деле вот кого вы выбираете квалитетом измеряемых эффектов, на то мастер-план начинает ориентироваться. Если подставить туда... ну, мы, например, подставляем туда человека. Вот сейчас я просто покажу.

У нас есть человек, мы каждый наш мастер-план проверяем: вообще, у человека что-то поменяется конкретно? В его здоровье, в его, не знаю, возможностях самореализации, в каких-то там... мировоззрении его, какие-то, может быть, его там доходы вообще поднимаются либо нет, ну и так далее. То есть модель человека есть — можно продолжать.

Если модели человека у вас нету, и вы начинаете мерить категории «будет хорошо», «людям нравится»... Ну, представьте себе, вы создали классную скамеечку. Отлично. Вот. Но на скольких из этих лавочек люди познакомились, дошли до ЗАГСа и родили детей вообще? Зачем эта лавочка? Не круглые, чтобы люди смотрели друг другу в глаза? Город-то переехавших!

Вот в Алма-Ате, например, мы показывали, что для общественных пространств необходимо делать полукруглые лавочки. Город переехавших, негде знакомиться. А когда люди сидят напротив друг друга, выясняется, что не глаза в глаза, глядь-глядь — и «Привет!». Ну, в смысле, контакты есть.

Или, например, в Москве это общество...
— А мы не хотим в Москву, мы же Алма-Аты.
— Вы же там культурная столица Казахстана. Что вы смотрите на другую столицу? Чего до сих пор находитесь в ментальной зависимости? У вас же какая-то травма, ну отрефлексируйте её!
— А как отрефлексировать зависимость от Москвы? Музей построить?
— Музей Москвы, скорее всего. Чего плохого Москва сделала или хорошего. Прямо туда всё сложить, и не ходить туда и радоваться. Вы хотя бы это признаете, снимете этот стресс дальше. Вот в музее гепатита не хотите?
— В Икее!
— О! А в чём идея?
— В Икее всё хорошо.
— А, то есть там плохих эффектов нет? Жаль. Вот. Если б городское сообщество держало бы неэффективность, то и музей... Это было бы похоже на бизнес-администрацию, это было бы похоже на...

Поэтому в настоящем мастер-плане на самом деле очень важно, что вы выбираете критерием качества вырабатываемых решений. И как эти эффекты можно замерить. Вот во всех мастер-планах страны нету... нету измерения преступности.

Я говорю: сейчас там можно мерить не только преступность, а преступность, то есть летальные... аварии, зависимость от этих... от пожизненных... не пожизненных, а чего там... пустырника, условно. Сколько город потребляет алкоголя...
— Антидепрессантов.
— Антидепрессантов, да, да, антидепрессантов. Вот это тоже может показать. Или одиночество. Вот с одиночеством более-менее генерация согласна: «Да, давайте зай... добавим раздел про социальные системы». Это же сложно, потому что мы сейчас не можем сказать: одинокое домохозяйство — это хорошо или плохо? Возникает вопросик сейчас. Кто живёт один, поднимите руку? Кто живёт один? В квартире один. То есть он не один, у него есть там друзья, подруги, семья, там, друг, но кто живёт один в квартире? Поднимите руку.
— Шикарно!
— Хорошо жить в одной квартире, да? Очень удобно.
— Ну, если ты всё время живёшь в квартире — то плохо, а если ты живёшь и как бы никого нет — вроде удобно, да. Вот.

Поэтому, с этой точки зрения, у нас в текущем мастер-планировании нету глубоких дискуссий на тему того, а зачем и для кого мы это делаем? Как мы будем измерять: хорошо или плохо?

Потому что всё ещё страна находится в инерционном движении. И до последнего момента времени я нахожусь... не знаю, как я попал, ну чудом попал в группу, которая называется рабочая группа при Минстрое Российской Федерации и Минэка под названием «Мастер-планирование. Методология мастер-планирования российских городов». Ну, я хожу, сижу в рабочей группе, и там Минстрой... У Минстроя забрали мастер-планы, сказали: «Слушайте, вы ничего строить не можете». Отдали Минэку, а Минэк не берёт. У них нет модели городской экономики, они не знают, как делать мастер-планы, как экономисты говорят: «Мы можем только бюджет тратить. Что построить — мы можем сказать. А как создавать экономику — это не к Минэку». — «А к кому?» — «Не знаем».

Короче, мастер-план повис сейчас, болтается в воздухе. Хотя требуют законодательства, стандартизации, методичек. За что сажать — пока непонятно.

Поэтому в этом случае основной критерий, основной параметр мастер-плана — это конечный бенефициар: кто выгодоприобретатель этих стратегических изменений?

Если выгодоприобретатель — девелопер, инвестор, крупная компания или частные лица, то, конечно, всё, что сейчас происходит с мастер-планом, нас всё устраивает. Ну, всё и так нормально: купил кусочек земли в городе, не проанализировал, что находится рядом — зачем тебе? По закону это твоя собственность, вот кусочек земли. В рамку этого кусочка земли выжал максимальные ТЭП-ики. Все выжимали ТЭП-ики? Ну, или работали на выжимание ТЭП-иков? Всё скостил по максимуму, построил, вот, как-то чуть-чуть вложился в маркетинг, в продажи, как бы, ну и огородился заборчиком, же? Мой чат, заборчик. И всё, и фактически убил развитие целого вернакулярного района, про который ты как девелопер даже не догадывался.

Потому что участок земли — он не в воздухе висит, он не в космосе находится, он является частью более сложных систем, элементов города: вернакулярного района, какой-то локации, какого-то его края, какого-то специфического там ландшафта или сообществ людей.

И покупая этот кусочек земли, на самом деле можно как рычагом изменить жизнь в старом районе. И даже точечная застройка, она может быть полезной, если она грамотно интегрирована в существующий спальный район и добавляет туда новые функции, рабочих мест, переселение ветеранов и так далее.

Но так никто не думает, потому что у нас чувство собственности довольно очень молодое, очень дикое, поэтому, в принципе, города стали жертвой точечной застройки. Чуть-чуть...

---

## Часть 1. Фрагмент 2. 2. Сочи как жертва Олимпиады и девелопмента, сезонность и капитал
**Хронометраж:** 00:10:00 – 00:20:00

...в Сочи. Сочи — это жертва двух застроек: государственных интересов (Олимпиада) — то есть там, не знаю, сделали, сделали из вас витрину. Для кого, какую витрину, чего вы показываете, непонятно. И, конечно же, застройки, потому что если сюда есть приток капитала, надо на этом заработать, и у нас, конечно же, девелопмент, он про капитализацию себя, а не про капитализацию территории вокруг него, за редким исключением.

Поэтому здесь в мастер-планах, вот если говорить про методологию мастер-планирования, основной вопрос заключается: а кто и как мы будем мерить эффекты от вырабатываемых решений? Есть вот человек в конце этого? Можем ли мы замерить его до этого мастер-планирования? Какие-то промежуточные точки — глубокий вопрос.

Здесь, помещая человека, например субъекта креативной экономики, например, там, музыкальную группу, дизайнерскую студию, кого-то ещё тоже: у вас эффекты позитивные или непозитивные? То есть как только вы в Алма-Ате вот так сделали, в Кемерово так сделали. Как только мы поместили, например, субъектов креативной экономики в бенефициары, компания, которая заказчиком является сейчас на Город талантов, все заказы даже отдавать внешним агентствам, внешним бюро, потому что, например, там, нет своих архитектурных бюро креативных, развитых, стала ставить задачу: выращивание своего партнёра в городе, отдача компетенций через образовательные программы. Потому что у вас KPI — выращивание местных. То есть им это... они должны остаться после вашего ухода, и они должны зарабатывать больше, там, или получить опыт вместе с вами.

Поэтому с этой точки зрения в существующих документах стратегического развития отсутствует вот эта полисубъектность, нет вот этой игры, командной игры. Это вообще в России очень сложно — командная игра. Нету смыслов, потому что это опасно, можно в идеологию вдаваться, зелёную с синей; нужно с идентичностью системно работать, нужно анализировать другие идентичности, нужно вырабатывать городскую этику: что хорошо, что плохо.

Все-таки норма... Не, у нас есть слова там в молодежи типа «кринж», «зашквар», там, что-то ещё, но это не этическая система, это эмоциональная просто реакция и так далее. Поэтому... и, конечно же, нет финального бенефициара, для кого.

Поэтому мастер-планирование сейчас идет по пути, конечно, более простому. Тут у меня есть классический этап... Сейчас я покажу вот наш... Это то, к чему сейчас всё относится, потому что не только мы этим занимаемся. Это когда вы рисуете кусочек земли... Например, нарисован город Кемерово, у нас Город талантов, вот, там две трети территорий. Находится... это последний хороший участок земли в городе, который хранили под застройку. Вот, это гаражи там, советские гаражные кооперативы. Ну и вот, рисуете кусочек земли и, в принципе, спускаете мастер-планирование, несмотря там на разных ТЭПов, которые вы можете сами сформулировать. То есть у нас там есть возможность менять ТЭПы, и по факту все мастер-планирование — это работа вот с этим пространством, с организацией пространства на основании разных данных, которые у вас есть.

Но при этом мастер-планирование у вас, например, каждый раз фиксируется на текущий момент стратегическое видение. У нас мастер-план Кемерово поменялся уже пять раз. То есть если бы мы вложили там 15 млн рублей в разработку профессионального мастер-плана изначально, со всеми нюансами, то каждый раз мы бы сказали: «Ой, давайте не будем его менять, давайте будем делать то, что сделано. Мы уже потратили 15 млн рублей». Мы вложили миллион, сделали эскиз мастер-плана, сделали нормальный ППТ, показали администрации, администрация увидела, что мы не мудаки, вот, потому что как раз мы умеем делать ППТ. И сказали, что мастер-план будет меняться, потому что мы не знаем, появится ли субъект технопарка, появится ли партнер в создании городского университета, будет ли партнер у культурного центра. Если появится, то это будет в первую очередь, не появится — будем его выращивать во вторую очередь.

То есть, с этой точки зрения, на мой взгляд, это наш стратегический крутейший документ, который, конечно же, держит финальную цель. Финальная цель не меняется. Цель мастер-плана Кемерово звучит сейчас так: «Постиндустриальная прививка индустриальному городу». Долго рождалась эта цель. Создание нового городского уклада, новых видов экономики, новых видов деятельности за счет вот этого последнего нормального кусочка земли, какой там 27 га с чем-то, и на котором можно сделать, например, городской университет, технопарк нормальный с робототехникой, с чем-то ещё, культурный кластер, ну и так далее.

И, по сути, как раз мастер-планирование является... ну, если говорить про классическое мастер-планирование — это всегда такая интерпретация текущих ваших ресурсов, текущей ситуации и каких-то новых данных, которые появляются в процессе. Хороший мастер-план — это снежный ком. У нас партнеры в Кемерово появляются за счет того, что мы не мастер-планы рисуем, а мы делаем, например, городской фестиваль «Переход»... Вот погуглите потом: «Переход 2026 Кемерово», первый мультимедийный медиаарт-фестиваль в Западной Сибири, 200 000 зрителей. 12 площадок, лазеры, видеомэппинг, 200 000 зрителей. И после... ну цель была сделать не фестиваль, фестиваль — это просто инструмент. После фестиваля запустить медиалабораторию, новую профессию местных медиаартистов и нащупать концепцию будущих культурных центров. Видите, фестиваль как способ изменения, порождения эффектов и глубокое...

Мы там нашли два стартапа по производству городских роботов. Ну потому что снег в Сибири надо убирать, тут мы делаем роботов, они уже ездят по городу. Все удивляются, говорят: «Да че, кемеровские роботы?» У них написано «Робот из Сибири». Реально. Вот. Хотя пришлось помучиться, потому что я собирал городское сообщество городских инженеров, айтишников Кемерово. Все знают, какие городские инженеры-айтишники, да? Это банда интровертов, вот, которые, значит, все играющие в настольные игры, в D&D, но вообще не говорящие, ни слова не говорящие. Пришлось найти девчонку-кришнаитку, она может быть координатором робототехников, чтобы она всех взбодрила. Вот. И только после этого они дошли до того, что: «Нам нужен безалкогольный бар, где мы будем собираться, обсуждать идеи». Ну, то есть типа такая идея, вот. Ну и пара-тройка ребят договорились сделать между собой стартап. И сейчас у нас стартап по роботам.

Почему? Когда появится технопарк через 2 года, резиденты уже должны быть в городе с реально доказанными продажами. Потому что когда вы строите технопарк и ждете, что там появятся какие-то компании, вы наивный московский юноша. В Москве появятся, потому что они со всей России соберут кого-нибудь. В Сочи — только если они уже сейчас есть и где-то в гаражах прячутся. Вот. Но мы понимаем, что если робототехник будет зарабатывать мало, квартиру никогда не купит, образование не купит, поэтому он должен уже сейчас выходить там на китайский рынок, на новосибирский рынок и так далее. То есть сразу нужно думать еще о маркетинге, о продажах, в целом о воспроизводстве кадров.

Но по факту мастер-план классический — это сейчас дело техники и уже фактически тратить на это бессмысленно. Есть смысл тратить на смыслы. То есть есть смысл тратить на все остальное.

Ну и, по сути... А че это у меня тут... По сути, городские процессы и городское управление — это смена мышления, да? То есть это однозначно смена картины мира, и это создание тех институций, которые могут... которые можно создавать уже сейчас. В принципе, про... Я вам много чего могу рассказать, там система 2 года проектировалась и уже работает давно, поэтому если будут вопросы, потом что-нибудь еще покажу, потому что тут можно зависнуть. Там куча интерфейсов, куча аналитики, есть городские аналитики, городские визионеры, даже есть городской куратор, человек, работающий персонально со смыслом. Вот. У нас даже в мастер-плане есть запрос «запросить смыслы куратора». Такая значит кнопочка: «Чпок!» — и появляется разработчик. Ну и так далее. То есть хорошо поработали, да?

Но на самом деле, если говорить стратегически про мастер-планы, то мой опыт работы с городами показал следующее... из... странно, казалось бы, с городов, показал следующее: что существующая система управления, которая, в принципе, возникла как неосмысленное наследие, там, развала Советского Союза и какой-то советской системы, практически может обеспечить только, э-э, как бы техническое существование территории. И под техническим существованием территории я подразумеваю, что, ну, ЖКХ, инфраструктура еще как-то может меняться в той системе координат, какая есть. Такие процессы, как образование, уже нет. Ну, все знают, что проблемы с образованием в стране, да? Средняя школа куда-то приплыла, в университетах выходят они, искусственный интеллект прямо моет там мозги, так далее.

А все остальные процессы, кроме технических, структурных, ну и конечно связанных с безопасностью, они меняются и создаются, только если у вас есть, одновременно встречаются в любой городской ситуации, встречаются: текущий держатель процессов, то есть, ну, назовем это власть; те, кто обеспечивает процессы, то есть это бизнес; и благополучатели, то есть те, кто, соответственно, является заказчиком на эту зону. То есть если обеспечить, если обеспечить вот эту как бы связку вначале, то скорее всего у этого проекта есть шанс.

Вот. Единственное, когда вы встречаете в проектах, мы это постоянно делаем, разных... разные силы, разные языки, выясняется, что они договориться изначально не могут, потому что они все очень разные. Кто работал в администрации, знает, что это свой мир, свой язык, своя как бы парадигма и так далее. Кто работал в бизнесе, знает, что они оперируют рублями, свой язык, своя как бы тоже парадигма и так далее. Кто был горожанином, с которым... которому причиняют добро, либо которому сказали, что тебя не устраивает, тот знает, что даже сказать то, что ты думаешь, некуда и некому. Получается вот эта тупиковая ситуация.

Поэтому единственный способ изменения такой ситуации — это, конечно же, создание переходного какого-то момента, мастер-план переходного периода, когда, например, все эти люди могут встретиться либо все эти силы могут встретиться, например, в таком разделе, как формирование технического задания. И в мастер-планах, в которых более-менее есть какие-то эффекты, которые достижимы, это, конечно же, коллективная разработка технического задания, создание институций вокруг технического задания: общественные советы, экспертные группы, лаборатории, которые будут проверять гипотезы. Является одним из условий такой, которая позволяет очень разным городским силам между собой на этапе договариваться.

Вот, вторая причина, то есть первая причина — субъектов нету, то есть у нас либо власть... А, еще экспертное сообщество, то есть экспертное сообщество тоже надо добавить...

---

## Часть 1. Фрагмент 3. 3. Правила игры в городе: почему их невозможно изменить без субъектов
**Хронометраж:** 00:20:00 – 00:30:00

Вот, то есть перекладывать всё на лето... всё началось.
Вот, и чаще всего в городском... в городском планировании сейчас этого нету. Почему этого нету? Потому что невозможно поменять правила игры. Правила. Правила. Правила.
Невозможно поменять правила, потому что правила — это то, что не принадлежит одной системе. Это некая надстройка над всей схемой, в рамках которой изменения сложно проводить.

Если мы, например, проектируем, вот, скажем так, случится чудо: своевременно соберутся все жители, которые живут в районе, с ними будет проведена стратегическая сессия, образовательная программа...
И вдруг выяснится, что и программу образования можно поменять, и вообще школу сделать без забора, но безопасной. И что вообще она может быть комьюнити-центром, потому что людям негде встречаться на районе, а также здесь ещё негде... тут может быть даже и бизнес, потому что опять эти кредиты... им негде негде оказывать эти услуги. То есть если люди сформулируют ТЗ и поменяют, и сделают проект, который устраивает разных, соответствует разным интересам, с учётом того опыта, который они накопили, то поменяются правила. Ну вдруг школа станет удачной и успешной.

Когда вот это правило, чтобы ТЗ формировалось совместно, можно его поставить под сомнение, под вопрос. Именно поэтому в стране не случилось вот этого социального проектирования, когда запустилась программа общественных пространств. Потому что там был выбор: идти по пути наименьшего сопротивления, спрашивая жителей: «Что вы хотите?» Вопрос «Что вы хотите?» — это вопрос патерналистский: «Зачем спрашивать, что вы хотите?»
Я помню, я принимал участие в первых проектах, семинарах, где тестировались эти гипотезы. И мне казалось, ну слушайте, соучаствующее проектирование... Проектирование в Иркутске, я помню, когда собрали целый зал, администрация разложила карты общественных пространств, архитекторы напечатали, значит, всякие картинки, там туалет, лавочки. И жители двигали туалет и лавочки.
И я подумал: так, что-то здесь в этом процессе всё не то, потому что как бы туалеты и лавочки должны посчитать вообще в зависимости от потоков, там от климата и так далее вообще-то архитекторы, они этому учились. Почему-то у жителей была иллюзия, что они проектируют пространство. А при этом пришла администрация... То есть она не понимает, зачем нужны архитекторы, она считает, что архитекторы должны делать... Понятно, что у жителей возникла иллюзия, что проектирование — это вот просто перекладывание картинок.
Потому что его спросили, что ты хочешь, а не как ты живёшь, с чего готовы начинать изменения, как вы готовы объединяться, за что ты готов отвечать, готов ли ты учиться, сколько ты готов доплачивать налогов вообще и так далее. То есть его не спросили важные вопросы. Всё ещё держат людей... держали в позиции: ну как бы тебе не надо знать, что у нас дефицит бюджета вообще, дефицитный бюджет и денег нет ни на что. Вот. Ну мы просто круглые картинки... ты пришёл, на выборах поучаствовал, проголосовал за комфортную среду в парке. Вообще история создания общественных пространств была смешная, она была связана как раз с выборами 2018 года.

Поэтому для того чтобы создавать действительно качественные проекты, нужно менять правила игры.
Конечно же, в отдельных проектах удаётся пройти вот этот путь, ну кроме образования, потому что образование монополизировано государством. Но иногда удаётся создать, например, неплохой частный творческий кластер, где система управления стимулирующая. Там, например, арендная ставка не как в магазине, 1000 рублей за квадратный метр, а, например, если ты ресторан, ты платишь 2000 рублей за квадратный метр, а если ты художник, ты платишь минус 1000 рублей за квадратный метр.
— В смысле? В смысле, а почему мы доплачиваем художнику?
— Ага.
— Почему?
— Потому что они не производят... они ничего не продают. Но они нам нужны, потому что они создают смыслы, они якорят наше пространство, и они вообще будут делать выставки, образование, но им нам нужно доплачивать, понимаете?

Как креативная экономика с ними работает? Все съездили на «Флакон»: «Ух, класс! Хипстеры, шоурумы, рестораны, отлично!» Приехали в Красноярск, сделали — не работает. Почему? Ну вы забыли к этим шоурумам и ресторанам привезти ещё 10 тысяч красноярцев, которые у вас уехали туда, у которых мама каждый... папа каждый месяц по 150 тысяч рублей кидает на карту: «Сынок, живи там хорошо, ни в чём себе не отказывай». Ну, я сейчас утрирую.
Потому что в Красноярске нет динамической арендной ставки. Почему? Да он не разбирался, что такое креативная экономика. Он просто съездил в Москву, увидел пространство: раскрашено, красиво, бетончики, вау, делов-то куча! И делов-то куча! Потому что в Москве это сработало, а в стране ни одного креативного кластера пока не играет. В московском смысле? В смысле трафика нет, давления на фасад... Потому что нет такой плотности, нет таких стартапов и так далее. То есть креативное пространство... Все заводы, которые краснокирпичные стоят по стране... В Тюмени, в Самаре вы просто не были. Ну в Самаре есть. Прекрасный город Самара. Я не знаю, какой-то «Автокомпонент» в Челябинске, стоят полупустые. Почему? Потому что там нету такого количества субъектов, которые готовы платить одинаковую аренду. А креативная экономика, оказывается, очень хрупкая.

И с этой точки зрения проекты, которые вы делаете в городе, они могут быть экспериментальными, с выработкой другого подхода, который фактически является основой других правил. Но чтобы этот подход дальше существовал, нужно создавать институты. Институты.
Вот наш опыт в Алма-Ате показал, что может быть классная команда разработчиков мастер-плана, суперисследование. Мы в Алма-Ате собрали 25 тысяч анкет горожан, у нас была аналитика вообще про всё. Казахскоязычные, русскоязычные, про преступность... Я провёл интервью со всеми участковыми города, мы там посетили все театры. У нас была такая... такая аналитика! Но она показала следующее, что, проектируя верхнеуровневый мастер-план Алматы, где исторические библиотеки и так далее, даже разговаривая с инвесторами, правила, пока институт не был создан, никто не захотел меняться в Алма-Ате.
Все инвесторы, владельцы земельных участков, сказали: «Нет, никакого... Мы в публичные пространства не хотим, не хотим ходить». Почему они не хотят ходить в публичные пространства, кто знает?
— Защита интересов.
— Деньги.
— Начнут задавать вопросы, откуда у вас там 20 участков в центральном районе, а вы бывший начальник налоговой полиции.
Действительно. Потому что первичный период накопления капитала в стране максимально непрозрачный. Ну в смысле, мы все знаем какой, видите? А без фонда инвесторов создать институт, который будет инвестировать в общественные проекты, и при смене акима, при смене мэра эти проекты не будут... не будут как бы замораживаться, невозможно.
Ну то есть как бы это так не работает. С другой стороны, если каждый из инвесторов начнёт вдруг городить центр современного искусства, несогласованный друг с другом, то город не потянет три центра современного искусства. Один бы, но мирового уровня, чем три никакого, видите?

И с этой точки зрения инвесторы отвалились первыми. Это был первый такой звоночек, что: «О-о-о... Как бы чё бы вы тут ни нарисовали, дальше начнётся ручное управление». Был разработан шикарный мастер-план, всё. Вот.
А вот дальше началась классика. Вот мастер-план, документ, принятый в акимате, депутатами. А дальше каждый инвестор, я надеюсь, тоже не обидится, ручками приходил в акимат, в генплан, садился с проектировщиком прямо за столом и двигал границы участков, назначение участков менял. И говорит: «Да, всё согласовано. Поменяй вот эту... подвинь вот эту... Давай вот эту штуку... Давай ты не будешь... Брат, я договорился». Вот, почему?
Я посчитал даже исследование. Я же урбанист, я же учёный, я же русский, мне же жалко. Я посчитал: мастер-план разрабатывался за год. А количество ручных правок со стороны инвесторов было около трёх тысяч.
Что осталось после мастер-плана, кто как догадается сейчас?
— Ничего.
— Сквер.
Как бы всё, что проектировалось, и потрачены были колоссальные ресурсы на исследования, на проект и так далее, всё смылось. Почему? Потому что не поменялись правила.
У нас так принято, да?

Не знаю, как работает сейчас... Единственное, что удалось сделать в Алма-Ате, это был прорыв, это был колоссальный прорыв: мы поменяли... мы создали публичный градсовет. Вот градсовет, который пропускает через себя проекты, стал открытым. Туда попали экологи, градозащитники, урбанисты, девелоперы, архитекторы и так далее. То есть он стал публичным, открытым. Заседания градсовета транслировались в прямом эфире в YouTube. Вот он резко, как институт, он резко как бы поднял планку, повысил качество проектов. Почему? Потому что я писал критерии для градсовета, я туда добавил: сколько рабочих мест в новой экономике создаёт этот проект? Какая связность? Какие политические риски этот проект несёт? Какое качество архитектуры?
И фактически 80% проектов, которые раньше в городе согласовывались, на градсовете они срезались. Причём это всё снималось на видео, это транслировалось в прямом эфире, то есть было очень публично. Заседания проходили там по 4–5 часов. Градсовет как институт перезагружен.
Он как институт начал работать, он резко изменил именно качество исходного техзадания. Потому что все девелоперы, которые раньше на рынке за счёт коррупции и прочих проектов строили то, что они пожелали, строители вынуждены были поменять всё. Потому что их проекты начали резаться на... на градсовете.

Вот. В России до сих пор градсовет — это такая история: как он формируется, кто туда попадает, какие критерии он... по каким критериям принимает решение, темы непубличные. Почему? Потому что это сразу изменение всей системы, понимаете? Это сразу...
А вот ещё начинка градсовета, например, какие критерии вы выбираете для оценки проектов — это вообще следующий как бы... следующий уровень изменений, потому что раньше градсовет был чисто субъективным: мне нравится, мне не нравится, проголосовали.
А мы сделали градсовет, который ставит оценки, балльная система по критериям. Ну вот: экономика, связность, влияние на район города, транспортная доступность, тра-ля-ля, уникальная архитектура, политические риски, экологическая нагрузка, не говоря про сейсмику, потому что Алматы — это сейсмика. И там, кстати, впервые в градсовете сидел директор... как это... института сейсмики... КазНИИСА, да?
Да. И он покажет проект, говорит: «Там девять баллов. О'кей, не выдержит, отрежьте два этажа». И его все слушают, потому что в Алматы стали рисовать... Пару градсоветов было, когда было землетрясение прямо там, четыре балла. Когда потряхивает тебя, ты как бы сразу понимаешь, что сейсмика здесь работает. Вот. Канализация — запахов не слышно, там диалогов людей не видно, поэтому сейсмика хотя бы приземляет тебя, заставляет.
И...

---

## Часть 1. Фрагмент 4. 4. Институциональные изменения, девелопмент и дефицит доверия
**Хронометраж:** 00:30:00 – 00:40:00

Вот изменение правил — это то, где сейчас сосредоточены... Можно сколько угодно рисовать красивые проекты, правильные мастер-планы. Без изменения субъектности, институциональности, без изменения правил, условно, ничего работать не будет.

И, по сути, текущая система управления пришла к пониманию того, что, ну, как бы, в одиночку территорией, как бы, тяжело управлять. То есть мы можем... обеспечивать только жизнедеятельность территории. А развитие территории — это ответственность кого-то другого. Администрация городов, в общем, совершенно заявляет, что... Ну, тут ещё и СВО помогло, потому что много кого пересажали, выяснилось, что сплошь и рядом коррупция. Как будто до СВО не знали, что сплошь и рядом коррупция, как бы знали, но молчали. А сейчас две... две засухи в кустах. Вот.

И выяснилось, что следующий этап развития и нормального стратегического планирования территорий — это появление субъектов, которые готовы отвечать за синхронизацию своих корпоративных интересов, ну, в каком-то... в какую-то парадигму развития города.

Вот какие институты в городах нужно уже создавать? То есть время уже прошло, нужно... уже давно-давно должно... давно должны были возникнуть. Ну, например, стратегический совет. Стратегический совет. Почему нужен стратегический совет в городе?

Стратегический совет — это не просто какие-то умные люди, какая-то синекура, вот мы собрали умных людей, вот это правильно, стратегический совет. Нет, это руководители действующих корпораций. Университет — корпорация, спортивная команда — корпорация, проектное бюро — корпорация, санаторий-пансионат — корпорация. Это руководители действующих корпораций. Почему? Потому что у них есть свои программы, у них есть свои ресурсы, у них есть свои цели и так далее. И если они между собой их синхронизируют, вот это и называется стратегия.

То есть самый несчастный департамент в администрации — это был департамент стратегического развития. Почему? Потому что он рисовал только рендеры и ездил в MIPIM показывать эти проекты, которые когда-нибудь построят. То есть никакой стратегии, он не влиял ни на что, всё за ним был куплен для стратегического развития. [смех] Это всё равно, что вы...
— Я в рендерах не наработала, если честно.
— Ну вот, ты как бы... ты была во второй волне уже стратегических департаментов, а первый стратегический департамент ездил в MIPIM, в Канны, показывал вот эти большие макеты, что тут построим домики. Второй этап развития стратегических департаментов... Потом просто всех уволили, потому что он не нужен, департамент стратегического развития.

Поэтому первый институт, которого нет, городской, это, конечно, стратегический совет, состоящий из ненанятых людей. Не из москвичей... Ну, про москвичей я вам ещё объясню. Не из каких-то консалтов, которые: «Ну, конечно, вам нужно развивать беспилотный транспорт, у вас тут вот это всё прекрасно, посмотрите аналитику, классно, всё, самокаты — это супер вообще!» На нашем ландшафте, на нашей плотности людей самокаты сбивают людей. «Ничего страшного, у вас рождаемость высокая, всё нормально с этим будет!» [смех] То есть не так всё должно быть. Да, то есть должна быть локальная аналитика.

Второе. Стратегический совет почему не работает, даже если его создашь? У нас всё ещё попадаются стратегические советы. Выясняется, что топливом для стратегического совета, кроме полномочий участников, которые в него входят, является наука! Кто-то должен город изучать, кто-то должен подавать конкретные цифры! Кто-то должен выслушать их: у нас рождаемость такая-то, где говорят преступность такая-то, бизнес такой-то, средний чек такой-то, доход такой-то, теневой рынок... Кто-то должен давать реальную информацию.

На стратегическом совете в армии первый доклад делает кто? Разведка! Потому что если вы не знаете, где вы находитесь и что там дальше, [смех] чего бы вы тут ни спланировали, когда так это... Кого разведка должна мониторить? В случае Сочи, ну как бы, аналитический центр Сочи должен мониторить все курортные города России и Черно... Чёрного моря, как минимум, вашего макрорегиона. Почему? Потому что турист, перед тем как выбор сделать, делает выбор из них.

Вы должны знать, что происходит на Алтае. На Алтае сейчас пошёл шевелиться, значит, он у вас отъедает кусок. Вон, сейчас на Алтае прокатывают идею, что типа зимний туризм, и вот этой зимой они чуть-чуть... Слышали, подключаются уже качели. А если нет аналитики... Сколько сейчас на Алтае строится отелей? Кто знает? Больше сорока! Сколько сейчас около... в Калининграде строится номерной фонд? 18 000! Целый город-спутник строится под Китаем на 18 000 туристов всесезонного пребывания. В наш славный град...
— А сколько?
— 18 000, да.
— А кто строит?
— Это то, про кого я официально знаю. Сейчас в этом проекте выступаю в роли консультанта-критика. Пока только критика, там консультировать нечего ещё. [смех] Поэтому здесь...

Вот, нет науки городской, нету данных. Все начинают: «А вот я был в таком-то городе, давайте сделаем вот, значит, это... Давайте сделаем из искусственного газона, сделаем пианино, люди любят». [смех] «Давайте. Давайте Чебурашку поставим где-нибудь, да? Отлично. Шея у него большая, посидеть можно даже. Давайте вот тут... Давайте вот синим покрасим фасад. Почему? Красиво! Ну вот...» Всё, потому что у вас нет аналитики.

Вот задумайтесь, и, кстати, архитекторам это на... вот на размышление. Я когда начал заниматься сейчас... портфельная компания в городе Тольятти построила первый квартал. Мы начали заниматься квартирографией. Я говорю: «Стоять! Давайте до квартирографии посмотрим, какие исследования есть на рынке про то, как люди живут внутри квартир». Мы обзвонили всех знакомых девелоперов, благо у нас их много, там начиная ПИК, Самолёт, Брусники и все остальные, говорю: «А у вас есть исследования, как люди живут в ваших квартирах?» Ответ знаете какой был? «А на... зачем это нам нужно? У нас уже купили, и они живут!» «У нас есть исследования, сколько люди покупают». Маркетинг. А антропологических, социальных исследований внутри квартир? Нету. Девелопменту 20 лет в стране, не самые бедные люди. Ни одного института, который глубоко бы занимался изучением ближнего пространства квартир.

И мы в Кемерово запустили квартирографию. Дневник. Кому интересно, раздам. Это такой распечатанный, красивый дневник, там 7 дней. И ты сидишь и вспоминаешь: так, где я проснулся? Не с кем, а где я проснулся? Мой маршрут по квартире, где я умываюсь, что меня раздражает, как в ванной, где собачья конура, на что я молюсь, куда я смотрю, где у меня зеркало, когда посмотрелся, эмоции, чувства. То есть ты записываешь свои наблюдения, семьи потом нам отдают, если хочешь, если не хочешь, просто мы делаем выжимку через институты тебе.

И выясняется следующее. Выяснилось... Опять, я не буду говорить все инсайты, потому что это дорого стоит. Я вам скажу парочку. У нас уже сделано несколько сотен этих дневников, база данных вообще катастрофическая: независимо от площади, от 30 метров, там, какая-то квартира-студия, до 300-метрового коттеджа двухуровневого, везде есть неиспользуемое пространство, неиспользуемая площадь. Независимо от площади! Есть места, где складируется, складывается захлам... И есть сценарии, которые они не могут реализовать. Независимо от площади!

В конце дневника, конечно, я внедрил в анкетах своих всегда, значит, добавлять вопросы на понимание: «Есть у вас вообще какие-то мысли, вопросы, осознания после этого, поделитесь?» Там все ответы были такие: «Спасибо. Я понял, как я плохо живу», либо: «Спасибо, я понял, что надо переезжать». [смех] Я говорю: «Вот вам готовый...» Я говорю нашему отделу продаж: «Хорошие клиенты, они просто прогреются и придут к вам уже сами, ребята. Вот на что нужно давить».

Два момента, очень важных инсайта. Во-первых, у каждого из нас появился запрос на кабинет дома. То есть мы привыкли уже работать дома. Но приспособленных, спроектированных мест вообще не появилось. Почему? Потому что девелопер как бы про это не успел подумать, он ещё мыслит в категориях там: холл, материал перемы... там... дошёл хотя бы до мастер-спальни, девелопмент дошёл у нас в кои-то веки, слава богу, прогрессивный. А до категории для того, что у каждого приспособленного человека в квартире, в семье должен быть свой кабинет, он до этого не дошёл.

То есть это... Потом, например, возникло понимание, что людям нужно гнездо. Что такое гнездо? Семье нужно гнездо. Это место, где меня никто не трогает, никто меня не беспокоит, я могу закрыться и там просто побыть сам. У нас там многодетная мама, мать, которая заполняла этот дневник... [вздох] говорит: «Единственное место, где я могу побыть одна, это ванная. Мне не хватает телевизора в ванной, мне не хватает второй ванной, чтобы туда ушли все остальные. Всё, единственное место, где я могу побыть одна, это ванная комната».

Вот папа говорит: «Мне нужен кабинет без окон, без дверей, э-э чтобы не ползали ни кошки, ни дети, вообще чтобы ничего не было видно и слышно. Мне даже инсоляция не нужна, просто мне нужна моя глухая нора». Понятно, да?

Там подросток: «А мне, говорит, нет своего места в квартире. Я сижу в телефоне, потому что меня все гоняют, игрушки неинтересны, с предками, с собаками... с кошками, с собаками нечего делать...» Ну, сейчас могу перечислять цитаты. «Единственное моё место — это с телефоном по всей квартире, до... пока папа пошёл туда... э-э и там, где есть Wi-Fi». Ну там какая-нибудь... какая-нибудь фишечка и так далее, и так далее. Подросткам нету своего места в квартире. Так, под пледом они мечтают, девочки очень мечтают: под пледом диванчик, чтобы был Wi-Fi, приглушённый свет и камера скрытого наблюдения за подростком. [смех] Они так и заполняют. Вот.

Домашние животные неожиданно... Айтишники говорят: «Слушайте, мне в квартире котопровод нужен, чтобы он сквозь квартиру, значит, курсировал туда-сюда. Я живу с котом. Ему грустно без меня, всё такое. Котопровод! Сделайте котопровод, просто дырку в стене, где кот ходит, не открывая двери». И таких инсайтов масса!

Когда начинаешь спрашивать, а как ты живёшь в квартире, и вот этих исследований никто давно не делал. Потому что выясняется, что цель девелопера была продать, цель архитекторов была: «Ой, как красиво сдаваться по пассионарности, через там зубодробительный навес, какая ресничка на фасаде, где эта мушка, хочется прихлопнуть...» Всё остальное убрать к чёртовой матери. «И посмотрите, как я сделал лоджию!» И всё, ты гениальный архитектор, член Союза архитекторов, молодец вообще.

А нужна антропология. И исследование людей показало, что для того, чтобы как бы действительно создать пространство, в котором люди будут меньше тратить времени, больше, там, заниматься собой, э меньше стрессовать, меньше уходить в какие-то конфликты... В общем, нужно, как бы, эту аналитику где-то брать.

Вот сколько в Сочи сейчас людей хочет что-то сделать? Мы не знаем. Ну, что-то хорошее сделать. А сколько в Сочи людей, переживающих, например, за будущее Сочи? Мы не знаем. А переживающих, у которых есть деньги? Мы не знаем. А из этих, с деньгами, переживающих, сколько людей готово купить акции будущего какого-то центра и как-то вложиться? Мы не знаем. Потому что мы не изучаем себя и не изучаем там, где мы живём. У нас нету данных, у нас нет культуры данных. Почему у нас нет данных? Ой, почему люди не любят работать с данными? Потому что аналитика, она все ваши хотелки резко обрубает, все ваши иллюзии рубит. Если бы администрация пользовалась хоть какой-то внятной аналитикой, она бы куч...

---

## Часть 1. Фрагмент 5. 5. Дефицит реальной городской аналитики и переход к проектной культуре
**Хронометраж:** 00:40:00 – 00:50:00

Я говорю, что, ну хорошо, почему же в городе нет аналитики? Этой нет, этого нет, это не будет работать, это работает, но не так, а вот на это деньги есть, видите? А когда у вас нет реальной аналитики, вы занимаетесь критикой, вы говорите: «Мне не нравится».

То вы тем самым, в принципе, все... у вас случайно может что-то получиться, если попадётесь на конъюнктуру. А на самом деле стратегический совет в городе — это, конечно же, он... Я сначала думал: ну сейчас создадим субъектов, как-то их можно собрать, есть разные способы, как их собрать там и так далее. Потом выясняется, что чтобы их собрать вместе, нужно, чтобы рядом с ними возник городской университет.

Городской университет — это не про образование, все думают, что это образование. Это наше советское такое, иллюзия, что университет — это образование. Образование — это колледж, получают профессию там. Простое действие. Это наука. Это философия, это мировоззрение. «Я тебе расскажу, как устроен мир». Почему нужен Сочинский городской университет? «Я тебе расскажу, как устроен мир и Сочи».

И учась в этом университете, ты будешь учиться мировоззрению, этике, культуре, больше всего разбираться в предмете, потом в профессии, потом во всем. Потому что все самые топовые университеты в Штатах, как бы, и которые готовят элиты разных корпораций, — это все университеты, в которых основной фокус на, например, гуманитарные, философские, значит, науки с большим количеством аналитики, защитой, точными словами.

Только тогда вы вырабатываете у себя навык принимать решение, когда вам лично не нравится. Почему? Потому что, как в аналитике говорится, там рыбы нет, грубо говоря. Не надо там ничего... Здесь нет риска... Не надо строить здесь стадион. Не в нашу смену. Я спрашивал у губернатора... точнее, замгубернатора спрашивал: «Вы, когда строили этот стадион, вы же знали, сколько у него день эксплуатации?» — на что честно сказал замгубернатора: «Я уже уволюсь к тому моменту, когда его построят. Пипец». Ну вот и всё.

Поэтому стратегический совет — это тот институт, который мы создавали. В Алма-Ате получилось, градсовет частично сделали стратегическим. И основной запрос стал на аналитику. Мы проверили... проанализировали почти все вузы. Единственная аналитика достоверная была, блин, по поводу только сейсмики, всё остальное — цифры очень советские, лунные данные, все как бы работают, все переливают непонятно что, поэтому анкета горожан была первоисточником, сколько люди времени тратят на дорогу из одного района в другой район. И так далее.

Поэтому городской университет нужно приспособить. Кому нужен городской университет прежде всего? Кто зарабатывает в городе больше всего? Кто в городе бенефициар? Кому в городе жить хорошо? Ну, кроме чиновников. Владельцы чего? Владельцы городских ключевых функций: университет, вокзал, производство там, за рынки, что-то ещё. То есть все, кто в городе держит городские функции базовые, и те, кто владеет, ну, недвижимым имуществом.

По большому счету являются бенефициарами, потому что если город начинает развиваться, всё дорожает. Если город начинает деградировать, всё дешевеет. Всё очень просто.

Вот. Кто должен профинансировать создание институтов? До революции смотрим любой российский город. Кто финансировал создание каких-то общественно-публичных институтов? Меценаты. А кто были меценатами? Все те, кто на этой территории зарабатывал больше всего.

А почему не администрация? Администрации говорят: «Каков город? Губернаторам не надо ничего давать, потому что всё испортят и всё украдут. Мы, как живущие здесь патриоты и заработавшие на этой территории землю, понимаем, что хорошо, а что для территории плохо». Видите, у них были понятия, что хорошо, а что плохо: кого звать, кого не звать, какого театрального режиссёра приглашать, какого ни в коем случае, какого ректора университета звать, какого защитить.

Отсутствие класса меценатов сейчас не позволяет создать сложные городские институты. И меценаты — это не просто так... Представляете, в Самаре приходили люди, какие-то женщины в возрасте, с бриллиантами в руках, когда мы смотрели склады, спасали, у нас была попытка... Они говорят: «Давайте создадим клуб анонимных меценатов». Я говорю: «Для меценатства, наоборот, анонимность как бы запрещена, потому что меценат — это человек, который вкладывает свою фамилию, свою публичную как бы репутацию в будущее, ну как бы в создание общественного блага. И анонимным меценатство не бывает, это даже политически опасно. Потому что любой спросит: чьи деньги? Ага! И как бы и тут всё... Меценат должен быть публичным». — «Мы же не хотим как бы светиться». Я говорю: «Ну тогда вы не меценаты, тогда вы тайные спонсоры там... И кто-то ещё там, как бы... Дорастите до того, чтобы не побояться свою фамилию разместить, например, на здании библиотеки. Вот тогда вы меценаты, имя на здании школы».

Но культура меценатства в России, если кто-то помнит, были такие жирные года, когда предприниматели создавали фонды, журналы, там все памятники строили, да? Но потом их резко запретили. Ну, местный бизнес играл в городскую политику в тот период, когда они создавали фонды, этими фондами рулили жёны обычно, вот, дети там, не знаю, и как бы они открывали журналы, галереи там... Это был такой заход в меценатство. Но так как предприниматели сразу же конвертировали эту публичную известность между ними в политику, то выбирались в мэры, их... вся история заглохла. Когда фонд — это всё, это конкуренты для других фондов.

И меценатство сейчас сложно создать, потому что большую часть городских институтов мы не сможем сделать за свои. Мы можем пользоваться этим, но мы не можем создать этот институт и полноценно создать институты, как систему бизнеса. Но, конечно же, это новая городская компетенция. Стратегический совет — это то, без возникновения чего мастер-план не будет работать никакой. Более того, стратегический совет — это другой навык управления. И навык управления, завязанный на умение синтезировать критику очень противоречивых интересов.

Я расскажу вам историю, я всегда её рассказываю, она очень показательная, например, стратегический совет Барселоны. Там 40 представителей: футбольная команда, университет, рестораны, художники, то есть 40 представителей разных работающих компаний, корпораций, институций Барселоны. Все, кто знает, знают, что Барселона — это стратегический совет. И кто из вас догадается, как Барселонский стратегический совет... как они могут собраться?

Вот как проходит заседание? Вам как раз повезло, когда мы занимались проектом территории, составили расписание, я видел, как проходят заседания стратегического совета. На повестке дня доклад местного университета о недоборе студентов из Италии. 10% заявок итальянских студентов меньше в этом году, приёмная комиссия... заявки. И университет на стратегический совет ставит вопрос: «Чё будем делать?»

Все понимают, что если 10% итальянских студентов, которые не приедут в Барселону, — это сразу аренда квартир — пщщщ, кредиты на образование — пщщщ, и так далее. Пошла, то есть, цепная реакция. Футбольная команда вносит предложение: «У нас запланирован товарищеский матч с итальянской сборной. Мы можем его провести пораньше, пока у вас идёт приёмная комиссия... пщщщ, оплатить билеты, болельщикам места...» — бесплатно полностью. Рестораны: «Мы сделаем скидки. Всем, кто меньше там 18 лет, или студентам там, тра-ля-ля, 1, 2, 3...» Какие-то художники: «Да мы из самых красивых девчонок, моделей одежды, на улице соберём, поставим возле главного университета».

«Я — студент из Италии. Я приехал со своей компанией, посмотрел футбол, Барселону, наша команда выиграла. Меня бесплатно покормили в ресторанах, тра-ля-ля, зазвали в университет. Я подал документы». Студенты никогда не узнают, какой был форс-мажор в этот раз. Ну, и не принято об этом знать. Это со стороны очень красиво, что Барселона в Италии очень популярна, но многоходовка.

Когда что-то в городе вянет, никто из них... Футболисты не стали рестораторами. Футболисты просто управляют тем, что им принадлежит: матч сдвинули. Рестораны не сильно обеднели. Да, на соках, на хлебе там чуть-чуть скидку сделали, зато от общего наплыва... потом погуляют, они всё равно придут в этот ресторан, будут пить пиво или кофе. Художникам скажут: «Там всё равно какая-то выставка, костюмы красивые. Художникам, в общем, дайте денег, они всё сделают классно. Им просто нужно подойти».

Вот. Но университет набрал 10% своих студентов, пошла цепочка. То есть на самом деле таких институтов в городе нет. Почему? Ну, у нас... стратегическое мышление... У нас есть торгово-промышленные палаты, ТПП, и ТРЦ. ТРЦ — это центры договоренностей, где, оп-па, торговые... магазины, кафе, рестораны. Вы находитесь в этом сегменте и собираете [ренту]... А потом раз, и всё... привезли франшизников, если сдулись, доход упал, денег нет совсем.

«Слушайте, раньше же было всё хорошо 5 лет назад?» — «Было». Вот именно, вместо предпринимателей, арендодатель ставку задрал, нанял брокеров, чтобы привезли франшизников, в итоге весь бизнес ушёл, а они были платёжеспособными средними домохозяйствами. Как это работает? Сидят и плачут. «Слушайте, люди, кто зарабатывал здесь, их выжали».

Приезжайте, сейчас в Москве сжигают торговые центры, торговым центрам крышка. Что вы там говорили год назад? «Какое образование? Вы хотите университет вместо ТЦ? О, господи!» — он говорит. — «Вы можете разместить завод по производству дронов». В Ижевске в недостроенном ТЦ завод по производству, не буду говорить чего, беспилотников. Говорят: «А вы чё знали? Там же ровные полы, свет, тепло, пожарная сигнализация. Идеальный завод!» Я говорю: «Ну я не знал, но я догадывался, что в любом случае расширение производства возможно в недостроенных ТЦ — идеальное предприятие». Единственное, что они стоят в городе, сейчас горят хорошо.

Как будет функция, когда у вас горит кусок города? Он теряет функцию институтов. Они работают, как... Потому что сгорел корпус, пропали... сгорела куча денег. Ещё и пузыри лопнут, ну опять же, всё.

Поэтому институциональные учреждения, конечно же, создание институтов — это сейчас такая и есть основная ключевая задача для каждого. Во всех проектах, в которых я участвовал, мы пытались создавать институты. Это самое сложное, потому что это перераспределяет ответственность и ресурсы в системе. И это снимает монополию.

Невозможно создать институт на одном человеке. В чем и отличается институт от чисто личности? Личность — это понятно, субъективная личная характеристика, её талант, компетенции. А институт — это формализованный процесс, который описан, воспроизводим без вас: приходит совершенно новый человек, качество этого процесса не меняется. Это институты. Сильное отличие.

Вот. И какие ещё институциональные инструменты есть? Это мастер-план, это фонд городского развития, фонд... внебюджетный или, я знаю, выделенный бюджет на что? На городские проекты.

---

## Часть 1. Фрагмент 6. 6. Эксперименты в городе: фестивали, городские продюсеры и Street Food
**Хронометраж:** 00:50:00 – 01:00:00

По сути, город сейчас не может ответить на 100%, что сработает в этой игре. Городу нужны эксперименты. Как экспериментировать? Городские события. Делайте фестивали, а давайте смотреть, что стреляет: чё люди едят, чё люди носят, куда в плане образования, какие профессии советуют и так далее. На самом деле событие, которое может финансироваться как раз фондом, но цель события — не само событие, а исследование.

У нас был пример: в Калининграде зародился в своё время Street Food фестиваль. Он начал немножко подтухать, потому что всё время проходил на одной территории, затем его состав... И пришли ко мне ребята, говорят:
— Святослав, сделайте фестиваль Street Food в спальнике.
Я говорю:
— Зачем?
— Во-первых, вы проверите в спальнике, какого там не хватает фуда, какой еды не хватает. Соберите всех владельцев пустующих помещений и спросите, кто из них что хотел открыть. Кроме того, вы возьмёте студентов колледжа кулинарного, пусть они там что-то поготвят и так далее. Тем самым вы создадите, ну, на окраине города, где ничего не происходит, заброшенное пространство, фестиваль даст огромнейший такой грандиозный эффект, потому что впервые в вашем пространстве... фестиваль, приехали повара, шеф-повара, креветки и так далее.

Вот. Но эффект фестиваля будет не сам фестиваль, а вот эти моменты: сколько пустующих помещений сняли в аренду, сколько молодёжи нашло рабочие места, и уже этот фестиваль будете городу продавать как способ тестирования гипотез, каких функций не хватает в этом районе, и сколько, как бы, стоит функцию эту открыть.

Так-то для пользователя фестиваль — это праздник: чё-то пожрать, девочек... потусоваться. А начинка фестиваля совсем другая. Вот сейчас мы в Кемерово делали этот фестиваль, там 100 000. Мы посмотрели, откуда приехали туристы, мы посчитали трафик, мы посмотрели, сколько времени провели на фестивале, мы собрали обратную связь, кто готов чему учиться, собрали партнёров на следующий год. Фестиваль... всё время на себя собрали партнёрств с дефицитом бюджета, вообще фестиваль был недешёвый: там с людей денег 30 млн рублей, а вообще фестиваль стоил 80 млн рублей, то есть недешёвый. Но мы увидели, что оказывается, Кемерово может спустить производство лазеров, если кто-то создаст медиалабораторию, 150 рабочих мест, и на следующий год уже пригласить туда китайских туристов, заработать на них, и там чуть-чуть расширить свой кругозор. Фестиваль как способ проверять эти гипотезы.

За свои вы никогда это не сделаете. Почему? Потому что тебе жалко тратить на стенд 60 000. Это должна быть чья-то осознанная инвестиция в лучший коллектив, команду. Поэтому фонд городского развития необходим. Кроме того, если за всё платит администрация, то администрация сейчас так урезана идеологией и прокурором, что ни на что экспериментальное она денег не потратит, потому что никто не хочет садиться.

Она поддержит, потом отчитается, если у вас получится. Но она очень плохой инвестор в эксперименты, потому что эксперименты — это риски. Может не получиться. Никто не хочет садиться. Поэтому фестиваль варенья там или фестиваль Чебурашки — конечно же, да. А фестиваль поиска, там, не знаю, создания таинств и смыслов — нет. А вдруг чё-нибудь не то создадут? И всё, тюрьма. Фонд.

И продюсерский центр — это то, что выяснилось совсем в последнее время, что недостающие компетенции городского развития (это было понятно в Алматы, это было понятно в Кемерово), что ключевой дефицит сейчас в менеджменте — это не лидер команды... То есть лидеров много: «Я готов, у меня есть опыт, у меня столько-то педалей...» А продюсер-модератор: «Я знаю всех, кто нам нужен для этого проекта, и я не готов быть главным в этом проекте, я просто их всех вместе соберу и буду держать их в тонусе, чтобы они дошли куда надо».

Выпадающий... Проблема городов крупных — конкуренция героев. То есть все борются за одну аудиторию, за одни и те же события, все пытаются друг другу поставить подножку, потому что если у тебя получится, ко мне будут вопросики. Все пытаются друг друга из... Вместо того, чтобы хотя бы иногда играть как сборная против каких-то внешних потоков либо других городов. То есть с этой точки зрения нужна другой... другая ментальная настройка для того, чтобы делать сложные многоходовые городские проекты.

То есть с этой точки зрения продюсерский клуб... У нас сейчас второй раунд набора студентов в Кемерово в Школу городских продюсеров. Туда пошли учиться... На первой волне было очень много бывших чиновников, предпринимателей выгоревших. На вторую волну пошли люди, кто делает городские проекты давно, устойчиво, но они все говорят: «Я устал тащить всё на себе. Я хочу создать хоть какую-то систему, которая будет работать без меня, потому что сейчас... меня убери — и всё рухнет».

Почему? Потому что до сих пор система управления готовила героев-одиночек: собери команду, возьми ресурс, дай команде задание, проконтролируй. Но все творческие люди где? В гробу. Все творческие люди знают, что управлять творческими людьми бессмысленно в директивном формате. Что единственный способ управлять творческими людьми — это шантаж и манипуляция. (Смех в зале)

У нас называется это продюсирование.

Причём под шантажом мы подразумеваем интриги и лесть, вот. А под манипуляцией — значит, лесть, комплименты и угрозы. Вот. Либо создание... либо игра в прятки: «Я не знаю, только ты можешь меня спасти». Ну, то есть это... понятно, да, как управлять творческими людьми? Это отдельный курс. Но в продюсировании мы этому учим, потому что мы видим, что в индустриальных городах, такие как моногорода, индустриальные города, там люди умеют работать, там люди умеют херачить, я удивлялся, умеют работать прямо круто. Но они не умеют выходить в смысл: «Я архитектор, я не пойду к этим социологам, они же долбанутые». Нужен будет человек, который соединит их просто через себя, вот. Как-то будет обмениваться, вам объяснять, вообще зачем вы нужны. «Мы не пойдём в администрацию, она нас не любит, и мы её не любим». — «Ну ладно, вот...»

И человек-мостик, который раньше выгорал, потому что всё проводил, но соединяющий по другим технологиям — проектный семинар, модерация, встречи, креативные переговоры и так далее, — позволяет городу начать создавать большое количество попыток развития собственной идентичности.

Потому что заключительный мой тезис про всю эту историю, с чего начиналась, с чего начиналась Алматы и что сейчас проявляется в Кемерово, и то, что мы делали в Калининграде, это очень простой тезис:
Идентичность и есть стратегия.

То есть если город разобрался в себе: какой он, что у него сильное, слабое, как он таким стал, что у него есть, чего у него никогда не будет (разобрался в плюсах), и честно себе поставил какую-то... как-то для себя структурировал, то из этой идентичности и из анализа внешних как бы факторов и вырастает та стратегия: какие варианты развития мы можем себе позволить.

В чём проблема с будущим сейчас? Потому что никто в городе не готов смотреть вперёд. Ну, потому что страшно, непонятно, только не я. (Смех в зале)

Но нам нужно, значит, нанимать людей, создавать институт, который будет смотреть вперёд, не боясь, глядеть вперёд на любые ситуации. Что если война продолжится в следующем году, налоги упадут пополам, туристический трафик упадёт на 30%? Куда нам нужно катить город, в какую быструю верси... «О, давайте создадим бомбоубежища!» «О, а давайте создадим форму убежища!» Я сейчас утрирую, но я имею в виду: кто-то должен генерировать безумные идеи, обосновывать, проверять, ставить какие-то гипотезы, так чтобы очень быстро местные предприниматели могли эту модель применить в случае необходимости. Но эти модели должны быть готовые, закрытые, проверенные, упакованные, понятные.

Понятно, зачем продюсерский центр? Моделей упакованных нет. Нету ничего.

Есть много людей, которые хотят жить по-новому, которые... которых не устраивает то, что происходит сейчас. Но это всё такие одиночки, значит, профессионалы, которые плохо собираются сейчас в сообщества и клубы, потому что некогда это делать. Поэтому продюсерский центр — это как раз тот конгломерат попыток, который может эту идентичность проявлять на разных моделях гипотез будущего. Ну, и то, что получится, фактически визовка стратегии: практический совет, фонд развития города, продюсерский центр, открытость городских ведомств. В принципе, я вам рассказал про мастер-план всё, что я знаю. Всё остальное потом покажу в картинках.

Было понятно?
— Понятно.
— Было интересно?
— Да.
(Аплодисменты в зале)

— Если есть вопросы...
— Можно вопрос?
— Быстро.
— А какой смысл, по-вашему, в городе-линии у арабов?
— Да никакого! Арабы инвестируют в будущее. Арабы, кстати, единственные, кто сейчас покупает все идеи, связанные с будущим. Раньше был Китай, Китай покупал, хамил, в смысле все инновации, а потом понял, что нет смысла тащить всё, есть смысл строить своё. Кстати, обратите внимание на Китай. Вот когда мы общались с Сергеем Переслегиным, известный российский эксперт по будущему, фантастиковед, близкий друг братьев Стругацких. Сергей Переслегин сказал, что единственная фантастика, которая появилась как цивилизационный уровень, это Китай. Лю Цысинь, «Задача трёх тел». Кто-то читал «Задача трёх тел»? Только псих... все остальные дочитали. Вы поймёте, что Китай перестал копировать цивилизации другие и просто проявил свою игру, обозначил свою идеологию. Чем интересна фантастика Лю Цысиня? Потому что она масштаба «Основания» Азимова, которое в своё время проявило американскую цивилизацию очень сильно, она масштаба братьев Стругацких, то есть она цивилизационного масштаба. Netflix сейчас не просто так задерживает второй сезон, китайцы, тикало на нашу эту историю. Вот. Он кричал, сейчас появился фантаст левого уклона, мало кто его знает, но я его сейчас почитал, действительно отвечает. Английский критик даже начал переиздаваться. У него фамилия такая: Чайна Мьевиль. Вообще, вообще, по-моему, бывший коммунист марксистский. Честно писать стал фантастику. Но у него социальная фантастика: пересборка, рефлексия, слишком сильные... сильные волны иммиграции, деколонизация.

Вот если у цивилизации... о, у города нету своего образа будущего, то всё, он за всё платит чужому. Потому что они создают этот образ будущего. Город и нужен нам всё-таки как... как тупик цивилизации? В городе и так всё есть. У вас есть библиотека, университеты, рынки, крепости, музеи, там... Ну, практически всё, что цивилизация придумала за 10 000... 1 000 лет для городов. Но стабильно всем этим мы сильно польз... как город, потому что нет общей игры. Университет не работает как университет, там, не знаю, музей... Центры совместных студий пересоздались с порталом. Поэтому центры другие, другие. Вот. И если нету вот этого будущего своего, то всё, цивилизация начинает, как бы, условно говоря, уйти в формат привыкания такого. Какое у нас программное обеспечение? Не наше. Чьи методологии мы применяем в архитектуре? На кого мы ориентируемся? Не знаю. Ну да, конечно же, мы знаем каких-то советских и русских архитекторов, но есть ли сочинский... современная сочинская архитектура? Конструктивизм... Ну, как бы, есть она? И как она выглядит? В чём она выражается в Сочи? Что это вообще? Ну, вот как-то так.
— А?
— ...
— Монолитный кирпич...

---

## Часть 1. Фрагмент 7. 7. Локальная идентичность: Кемерово, Сочи, курортный синдром «сдать комнату»
**Хронометраж:** 01:00:00 – 01:10:00

— Опять же, вопрос объёма спроса.
— Ну слушай, надо посмотреть. Не все же мечтают. Это на самом деле прикрываться этим: «Не забудь сделать комнату для сдачи». Не важно, где ты строишься, обязательно этаж для этих... для... для чего-то, чтобы сдать. Я говорю: когда в Кемерово ваши живут, у всех внутри шконка для гостей. Ну, с логической точки зрения архитектура — это не внешний фасад, это внутреннее устройство вот этого микропространства.

Поэтому линейный город арабов — это арабская цивилизация при помощи внешних консультантов сказала: «Да, у нас нет своего будущего. Вот эти вот бедуины тут, блин, с этими, значит, с верблюдами... Так, будем пробовать всё. Деньги есть». И они все свои безумные деньги тратят на то, чтобы реализовать все существующие утопии. Кто-то придумал — они покупают. Причём они хотят научиться это делать. Им не нужен город «Линия». Им нужно самим, своей нацией научиться делать не хуже утопии.

Как арабский шейх поймёт, что хватит покупать город «Линия»? Слушай, я знаю архитектора, который работает с арабами. Это наш друг из Испании... не помню, мы с ним в Матере были вместе. Вот он говорит: «Слушай, арабы к нам присылают своих детей, эти заставляют наших стажёров учить студентов. И как они проверят, что они стали уровня цивилизации? Когда они сами спроектируют какое-то... что-то своё и сделают без нас, понимаешь?» А сейчас они покупают всё. Не потому, что им это нужно, а потому что они хотят как цивилизация состояться. Потому что они увидели, что: «Ну, мы зарабатываем нефть, тратим нефть. Наши уехали, покупают чужие квартиры, чужие машины, чужие там, не знаю, яхты. Кончится нефть — жизнь чужая». Поэтому они купили...

— То есть получается, если они не состоялись ещё...
— Пока как цивилизация, да.
— ...а наша администрация жмёт деньги на исследования, мы уже состоялись?
— А-а, э-э, как бы, как мы состоялись? Мы застыли где-то... на шее у неё. Администрация не просто жмёт деньги на исследования. Администрация категорически боится любых исследований. Объясняю. Вот мы работаем со многими городами. Любое исследование показывает, что большое количество причин, ну, причин того, что произошло, — это результат действий администрации. Что, кто-то хочет увидеть в лицо... (смех в зале) «Не нужно было здесь площадку, нужно было строить здесь; здесь не надо было дорогу, здесь не надо было...» То есть никто не хочет это читать. Это же мука, как бы, никто не хочет этот укор. Видишь?

А назад пути нет, никто не хочет сказать, потому что это же зеркало. Они же смотрят... это же некое ретроспективное зеркало: что когда-то мы приняли неправильное решение, наломали дров. Все живут даже не текущим днём, все живут в неком вневремени. Это как характеризуют психологи ситуацию фрустрирующего общества: как бы потеря временных ориентиров.

То есть я когда был в Кемерово, и меня радиостанция спросила: «Какой бы вы вопрос задали нашим радиослушателям?» Я говорю: «Ну, задайте им вопрос: зачем вы живёте?» И там такая пауза повисла вообще в студии, ведущие такие: «Э-э, не понял вопрос». Я говорю: «Ну, зачем вы живёте? Ну, вот радио... Зачем? Ну, вот город и всё». Философские вопросы всех тормозят. Потому что мы живём без цели, видишь? «Зачем вы живёте? Что останется после вашей смерти?» Хороший вопрос, слушай. Нет такой дискуссии в городе. Почему? Потому что тогда придётся разбираться. А мы пока чилим, отдыхаем после травмы распада Советского Союза. Ждём следующую травму, чтобы тоже чилить, отдыхать после травмы. И как бы кидаемся в автобус, чтобы была по колено нога, чтобы дырка была... (смех в зале)

Администрация лучше всего создаёт кризисы, из которых сама искренне пытается потом вылезти, потому что это единственное, как бы там... единственное, что обосновывает её вот это очень функциональное насилие. Администрация эффективно... Чиновница может очень резко повысить квалификацию, потому что запреты — это её стихия. А развитие, инвестиции, поиск — не её, а городского сообщества, понимаешь? Поэтому с этой точки зрения аналитика не нужна никому. То есть никому не нужна реальная аналитика. Она повлечёт кучу разных выводов, горьких выводов, понимаешь?

Почему начали сажать мэров городов в Калининградской области? Ну, потому что появилась аналитика! (смех в зале) Да! Кто-то опубликовал аналитику — мы даже знаем, кто. И все увидели: ни фига себе! Оказывается, этот мэр с городской Думой перевёл участки 20 лет назад, а мы не знали! Да он... ну, как бы... давайте его посадим, каким бы он ни был. Всё, понимаешь? Появилась аналитика.

А аналитика — это то, что в принципе не может быть без науки. Потому что любая наука обосновывает: как это описать, как классифицировать, откуда это всё... Докажи! Потому что цена ошибки очень высока. А у нас науки о городе сейчас нет. Почему у нас урбанистикой 10 лет занимаются, ну, как бы такие маргиналы? Я маргинал. Я человек, который идёт против света... фар. Понимаешь? Я иду против фар всегда, потому что рынок идёт не туда. (смех в зале) Потому что это непопулярно. Потому что за это не платят, либо платят, но не там, не так. И это непонятно, сложно применять. В силу конкуренции это узкая позиция. Но никто этим не занимается.

У вас в Сочи за... сколько сейчас олимпиада уже? 12 лет? Уже можно было бы происследовать: зачем сюда люди приезжают, почему они отсюда уехали, сколько они здесь денег оставили, что они могли бы здесь сделать, чтобы они вне сезон, как сделать филиалы Сочи в Москве, в Питере, в Дубае, чтобы как-то с ними... Вы помогли бы правильно, мощно сформулировать задачи. Из этого... выросла... И следующие 10 лет вы могли бы поиграть в строительство инфраструктуры, объектов, инвестиций и так далее. А вы просто им сдавали квартиры и продавали недвижимость. Нормальная колонка... икра. (смех в зале) Делали критические, блин, коммуникации в виде водоканала. Плен города, блин. Ни с ним, ни без него никуда не спрятаться, понимаешь? Подножка города. Поэтому это так.

Ещё вопросы? А то я могу долго горячо... Давайте ещё вопросы.

— А вот тот запрос, который в восемнадцатом году появился на...
— Благоустройство?
— Да, благоустройство. Мы можем представить себе, что эта машина сама себя разгонит и какой-нибудь новый запрос качественный появится? И потихоньку-потихонечку мы дойдём до смысла. У китайцев научной фантастики не было. Это был запрос...
— Была, была. Просто научная фантастика...
— ...научная фантастика появилась специально, чтобы разогнать некоторую отрасль.
— Гордость, да, появилась... угу.
— Мы можем себе представить, что это наш ход? То есть нам обязательно через вот эти страдания... вот Володя говорит, это наш путь — страдать, и потом опять сопротивляться, потом опять страдать, потом опять восставать... Или мы можем сломать это?

— Не, ну знаю. Я... как бы, я фиксирую в своих исследованиях следующее. Значит, у меня было много инсайтов, но один инсайт был в Чебоксарах. Когда я вижу, какое большое количество талантливых людей, кто самореализуется не через то, что им создают условия, а через как бы борьбу — либо с собой, либо с окружением, либо со всем остальным. То есть, условно говоря, критическая масса талантливых людей колоссальна. КПД деятельности этих талантливых людей минимален, потому что среда заедает, институты заедают, понимаешь?

С этой точки зрения это сейчас выбор стратегии городского класса. То есть если ты себя относишь к классу горожан, условно: ты понимаешь, что такое город, какую роль он играет в системе расселения, что ты хочешь оставить после своей жизни, — то ты же можешь, условно, свою... небольшой процент своего общественного доступного времени, своих ресурсов направить не на что-то, что ты уже делал и что не приводило ни к чему (например, там, писание жалоб в прокуратуру — не работает, ну как бы прокуратура тебе напишет, что ничего не найдено, всё нормально; не в стол писать стихи, типа, может кто-нибудь потом прочитает — не прочитают; не обязательно с грустью на тебя глядеть: «Что меня сегодня не похвалили? И кто я такой?» — то есть нет).

А, например, встретиться и сказать: «Ребята, давайте вот соберём фонд городского развития и попробуем в городе выкупить землю, гектар, и построить там нормальную библиотеку публичную. Просто на неё все скинемся, в рублях, в семнадцать там...» Как я сделал в Калининграде? Я по сговору просто с друзьями-девелоперами прочитал им лекцию про мастер-план, публичную собственность, и три чувака, которые занимались девелопментом, сказали: «Ну ладно, мы с тобой, это недорого». (смех в зале) Я говорю: «Ну давай, какая у тебя ставка? Миллион?» Он бросает: «Ну, в принципе, ничего не считается». Я: «О, отлично, миллион остался. Это три». Они хотят, чтобы их имя просто осталось после них. А то что же: Сергей Н., как бы, владелец биткоина, как бы на могилке будет плохо выглядеть. Не факт, что он назовёт, понимаешь?

То есть нужно создавать что-то, что мы ещё не пробовали, понимаешь? Желательно не в одиночку, не рискуя в одиночку. Найди таких же людей по похожим потенциалам, которые хотят сделать что-то в общественном поле. Желательно, пока не заставляют ложиться в саркофаг, пока корова с пути не убежит. (смех в зале) Вот, поэтому...

Кроме того, это что-то, скорее всего, должно быть... иметь признаки системы. То есть, если вас оттуда убрать, оно должно работать без вас. Вот у нас сейчас в Калининграде шесть культурных центров, кто в «Открытых» знает, шесть общественных культурных центров. Мы создавали их по принципу доверия. Мы пригласили горожан: «Ребята, семья, кто с нами готов в городе сделать что-то полезное для себя? Вон заброшенное помещение, пошли, отремонтируем, на очень малый процент, запустим там кофейни, политический же кабак и делать клубы сообществ». У нас шесть культурных центров, они управляются самими городскими командами. Мэры меняются, культурные центры остаются. В этих культурных центрах накапливается опыт, в этих культурных центрах уже выросли архитектурные бюро, понимаешь?

То есть сделай что-то, что работает без тебя в общественном поле и транслирует другие правила. У нас в КЦ нет директора. Все заходят: «А кто у вас здесь главный?» — «Рабочая группа». — «А где координатор рабочей группы?» — «Вон там». — «А как... а как вы принимаете решения?» — «У нас консенсус». — «Чего?» — «Консенсус». — «А что такое... А кто такой консенсус?» — «Спроси... погугли. (смех) Посиди, почитай». То есть создавайте экосистему, которая будет работать по другим принципам. Небольшую, маленькую.

Кроме того, никто не мешает в городе запустить образование. Основной сейчас источник изменений — это, конечно же... Ну, большевики же входили через театр и ликбез, да? Да-да. Нужно запустить образование. Городской университет! Создайте с городским сообществом, практикуйте опыт здесь и сейчас, сводный опыт. Но в этом университете должна быть наука, исследование; в этом университете должна быть этика — что хорошо, что плохо; в этом университете должна быть формирование такой некоей элитной позиции: за что мы в городе отвечаем, за что мы не можем... Вот этого качества в городе нет, понимаешь? То, чего в городе нет. Центры влияния отсутствуют, окраины не слышат центр, у нас...

И пока в центре взаимодействия нет, у вас есть компетентные люди, но нет института, который бы профессионально бы создавал набор актуальных тем для города, тестировал бы схемы внешнего мира, который бы максимально бы делал такие просветы, искал бы какое-то вот направление.

Вот Екатеринбург сейчас очень интересный город, обратите внимание, там современным искусством занимаются городские философы...

---

## Часть 1. Фрагмент 8. 8. Философский базис урбанистики: «Кто мы, куда мы, зачем?»
**Хронометраж:** 01:10:00 – 01:20:00

...в Тюмени, они имеют философское образование. В Женеве чаще философское образование. Почему? Самая известная фраза, это даже чиновники из Екатеринбурга перебили: «Кто мы, куда мы, зачем?» Ну вот, святая троица.

— Куда мы идём?

— Ну, «Будущее зависит не от всех, я решу это». Помните эту фразу, вопрос? Просто в городе появилась профессиональная работа со смыслом.

В Сочи дофига умных людей. У вас здесь миграционный просто наплыв, коллайдер. Но он не работает как коллайдер, он отключен. То есть нет вот этого... [имитирует звук шипения]

— Угу.

— Культура разная, понятно. Даже вот мы сейчас сидим на лекции, надо вас всех между собой познакомить, надо сейчас сделать 15 минут свободного времени, чтобы все подошли к незнакомому человеку, просто познакомились, что это важно вообще-то. Это пример того, как работают городские собрания. Надо людей знакомить на встрече. Они не умеют, они делятся: «Чего это я пойду к этой девчонке? Она мне нравится, но в следующий раз я её в Инстаграме найду». Капец, короче. Вот так 10 лет просидишь в фертильном возрасте. Иди сейчас подойди: «Я Маша, я архитектор, а ты кто, как тебя зовут? Пошли выпьем чего-нибудь, по бокальчику». Всё.

Так это работает. Нас не учили. Я просто сейчас, конечно, утрирую, но нас не учили. Мы все вышли из культуры, которая была... Мы все вышли из деревни, но даже если из города, какая-то дикая урбанизация. Чашка, ложка... и после этого возможно спастись стаканчиком кофе, и всё. Меланхолька. И кажется, что вокруг креативные...

— Да, это дикари какие-то. Креативное поведение. Это не креативное поколение, это креативное поведение.

— Они мимикрируют под креативных людей. Ну, ты да, потому что у тебя есть бизнес, у тебя процессы есть, у тебя есть управление, у тебя есть клиенты, стратегии, ты да. Но большая часть людей, которые имитируют креативное поведение, они не понимают, что такое город, креативный класс, что такое экономика, предпринимательство. Их этому никогда не учили, они не знают этого всего, у них не было примеров, где это работает.

Зачем нужно культурное сообщество? Потому что там знакомимся, общаемся, быстро спускается городская среда. А не просто место, где мы прячемся от всех, от маргиналов. Нет, пусть маргинал приходит. Поэтому эта история очень сложная, и, по сути, у вас что, до сих пор бархатный сезон, какой-то?

У нас есть государство. У нас есть элемент этой системы и силы.

Вот я в Калининграде много лет каждый год пишу письмо в Балтийский федеральный университет: «Слушайте, в этом году в планах нашего института урбанистики развитие трех малых городов востока области: Советска, Нестерова и, значит, Озёрска. Дайте, пожалуйста... В Озёрске 3,5 тысячи населения, в Нестерове 7 тысяч населения, в Советске 30 тысяч населения... Дайте мне студентов из этих городов в проектные команды, и мы с ними сами позанимаемся мастер-планами, общественными пространствами, городскими фестивалями. Вы учите их чему-то в стенах университета?». Университет мне каждый год пишет одно и то же письмо. Это наш постмедийный... Они пишут мне так: «Программа уже сформирована. Спасибо вам большое за письмо. К сожалению, студенты все загружены, у нас нет доступа к научным руководителям» и так далее.

Когда эти студенты вернутся в свои малые города? Никогда. Понимаешь? И мне приходится придумывать какой-то суперфестиваль, экспедицию, значит, на болото Моховое, чтобы этих студентов выцепить из открытых источников, с ними там познакомиться, отвезти их в Советск и познакомить мэра Советска и Настю — молодого архитектора. И мэр Советска говорит: «Настя, ты не хочешь у нас поработать главным архитектором Советска?». Настя такая: «Опа!». И всё, теперь она главный архитектор Советска.

Когда ей звонят друзья из Москвы: «Насть, ну что ты там?» — «Чего, чуваки, извините, мне некогда, у меня совещание на мосту королевы Луизы. Мне 23, я главный архитектор города Советска». Ничего, что это Советск, ничего, что он возле Литвы, но... И это так работает, потому что сейчас это всё вот такая практика. Потому что институты не хотят меняться, департаменты не хотят меняться.

Во мне один студент живет, я хочу поменять всю систему. Очень простой вопрос. Вопросы есть?

— А может ли город Сочи, город-курорт Сочи, стать городом для жизни, и нужно ли ему это вообще в целом? Потому что, если он станет городом для жизни, то, естественно, он станет очень сильно привлекательным из-за своих климатических условий, из-за всего остального, и тогда все будут, естественно, сюда переезжать. А здесь как будто бы инфраструктура совершенно не рассчитана. Тут везде санатории понастроены, еще старые, новые...

— Что такое город для жизни, на твой взгляд? Где длина и скучность жизни?

— Да. Я знаю, на самом деле это, конечно, утопия. Можно сказать то, что даже сейчас Сочи не для жизни, тут для жизни... Ну, для определенной, либо для какого-то определенного уклада, или для людей с определенным складом характера.

— Ну, на самом деле здесь вопрос как бы... что вы понимаете под жизнью. Потому что вот ключевой вопрос, который сейчас стоит в государстве, это то, что сейчас волнует всех архитекторов. Просто архитекторам кто-то продал тухлую идею, что вообще пространства нужны для комфорта. И архитекторы все сыграли в игру, которая нафиг уже... уже цивилизация эту историю прошла.

Нет! Оказывается, людям в городах не комфорт нужен. Он важен. То есть не то, что он не важен, он важен. Но верхний уровень совсем другой: самореализация, понимаешь, передача опыта между поколениями, влияние. Понимаешь? Комфорт важен, но... вот сейчас добалансировали комфорт, туалет со светом, горячая вода. Но комфорт не является целью, он даже ценностью не является.

В Сибири сейчас качество человеческого капитала выше, условия хуже. Почему? Там есть взаимоподдержка, там люди умеют фигачить, там люди умеют достигать цели, там люди умеют выжимать из себя какие-то сверхэффекты. Видишь, лучше сейчас...

— Там всегда так было. В Сибири всегда...

— А что ты оттуда уехала тогда?

— Я из Сибири не приезжала. Я там не жила.

— Ну, видишь. Так что... Поэтому мы когда говорим «для жизни», нам нужно не не не не удивляться лозунгами советской эпохи: «Всё лучшее — детям», и капец. Выросло поколение, которое не знает, как это всё, понимаешь? Вот, поэтому тут нужно быть аккуратным.

— Я могу объяснить?

— Объясни.

— Если в Москве, Петербурге, Екатеринбурге и сибирских городах создаются условия для жизни, то есть там... самое простое мы возьмем там бары, к примеру. И люди туда ходят, потому что, ну, херово на улице. И по городу не погуляешь, потому что целый день дождь. А когда ты пьяный гуляешь, тебе как бы дождь и прикольно. И ты можешь поболтать с кем-то.

— [смеется] Логично!

— А тут ты, ну, пришел, выпил, заснул на пляже, проснулся в своем санатории. А, например, там... что сейчас последнее создается, есть там, например, сейчас проходит New Star Camp, да, где много тех, кто... Ну, для меня, например, вот это жизнь. И она, например, не здесь происходит, вот мы все прекрасно, кто здесь живет, понимаем то, что жизнь, именно жизнь, происходит на Красной Поляне. И она там вот сформировалась. И там происходят все мероприятия, все фестивали, большая концентрация топов, куда можно сходить покушать. То есть все детали там. Здесь такого нету, оно, ну, может быть, сформируется...

— А это вопрос, кстати. Я говорю, как ученый, я бы сделал исследование сейчас. Сейчас многие люди, которые живут на Красной Поляне, они как определяют счастье, из каких элементов складывается экономика? Сейчас многие люди живут в Сочи, сейчас многие люди приезжают в Сочи на работу. Это очень серьезный вопрос.

Но когда мы оперируем простыми категориями, у нас вот есть иллюзия, что для жизни — это вот примерно так. Очень всё сложно.

Например, мы сейчас в Кемерово, чтобы ты понимал, в городе талантов, людей вовлекаем не через комфорт. У нас нет еще... сейчас только первый квартал проектируется, идет еще градостроительная документация первого квартала. Мы выложили на сайте городские задачи, на которые мы сами не можем найти ответ. Там 450 задач, мы выложили 40, которые актуальны сейчас. И собираем людей под решение этих задач.

Последняя задача называется «Лаборатория дворовых игр». Что наша гипотеза заключается в том, что, скорее всего, человеку нужен не комфорт и какой-то чилинг, а самореализация. Можно реализовать себя, сделать пользу, пользу принести, и зарабатывать больше, и быть влиятельнее, короче. В человеке сидят внутренние мотивы, ради которых... в которых есть смысл, ради которых есть смысл поработать, долгое время не окситоциниться, в отличие от отдыха.

Вот мы берем одну задачу, называется «Лаборатория новых игр». Она строится на исследовании, исследование очень простое. Мы замерили в течение года все кемеровские детские площадки: кто на них играет, сколько они пустуют, сколько они стоят, кто их проектировал.

Угадай ответ: насколько загружены детские площадки в Кемерово?

— Ноль целых семьдесят одна сотая процента.

— Новые или старые?

— Новые.

— Старых нет, они сгнили, там пустыри стоят.

— Почему?

— Ну как бы... Где? Где остальное-то? Куда вложили? Почему такая низкая загрузка? Климат, потому что снегом завалены, лень копать. Потом, во-вторых, там интересно только маленьким детям. А так как опять климат и ветер, то мама стоит в торговом центре, а дети куда-то еще с собой... либо в местах, где есть беби-комнаты.

А на самом деле нужна была ребенку в этом... ну, в любом возрасте, в детстве, у всех было нормальное детство, тоже вас спрошу, кто чем занимался: кто лазил по деревьям, поднимите руки? Кто взрывал карбид? Карбид? Не в кусты, карбид взрывал? Кто делал домики на деревьях, кто стрелял с рогаток, кто дрался? Ну, нормальные люди! Прыгал с гаражей? Кто, кто прыгал с гаражей? Девушка сейчас поднимает руку... Девушка внимательна, она прыгала с гаражей вообще.

На самом деле выясняется, что ребенку не нужна детская площадка. Ему нужна игра, которая включает опыт контакта, не погибая. Цивилизация придумала игру как способ передачи опыта между разными поколениями без потери, ну, органов важных. Ну если это не регби какое-нибудь. Понимаешь?

А мы пошли простым путем: «Что детям? Детскую площадку». Не детская площадка нужна была нашим детям, а игра!

Вот я сейчас в этой лаборатории выбрал роль методолога. Я провел опрос у всех: своих родителей, своих сверстников, своих детей. В чего играли, какой опыт получили, какая игра командная, какая не командная, что отдала, как в карты играл, в настолки играл, какие игры играете сейчас. У меня появилось зеркало.

У нас сейчас команда по решению задачи создания новых дворовых игр, которые бы передавали опыт между разными поколениями, да, и конкурировали бы со смартфоном, 40 человек. Там кого только нет. Я говорю: «Зачем вы пришли в эту лабораторию?». — «У меня есть опыт, я хочу после себя оставить след, причинить добро цивилизации».

---

## Часть 1. Фрагмент 9. 9. Концепция игры: детские площадки против «экзистенциального пустыря»
**Хронометраж:** 01:20:00 – 01:30:00

А сколько из вас в 2009 году назвались мамами? Тоже, оказывается, переживают за новое поколение. Что надо делать? Не детскую площадку строить, а проектировать и дискутировать на тему того, что такое игра, как её запустить, кто из нас зайти туда готов, готовы играть не со своими детьми, как минимизировать юридические риски.

У нас в Первом квартале проектируют два бюро московских, потому что, ну, архитектурная школа в Тюмени не случилась, и мы поговорили с дизайнерами: «Мегабудка», «Хвоя» из Питера... Вот я... бюро «Мегабудка»... хорошие ребята, мои друзья. Они говорят: «Слушай, сделай нам ТЗ на детскую площадку в Первом квартале». Я говорю: «Пустырь». Они: «Чего?» Я говорю: «Мне нужен пустырь». — «В смысле?» Я говорю: «Мне нужен пустырь. Пустырь, на котором ребёнок, взрослый будет активизировать свою фантазию, из палок, из чего-то ещё играть в игру». Они говорят: «Ну, по СНиПам это не проходит». Я говорю: «По СНиПам проектируй, что хочешь, но концептуально мне нужен пустырь. Мы детскую площадку поставим, покажем администрации, потом её уберём, и мне нужен пустырь, в котором бы возникала игра разных поколений».

На что мне сказали: «Ты чего? Мы не можем справиться с этой задачей, у нас уже, ну, мы... унылое мышление по поводу пустыря...»
Я говорю: «Всё, шарахаться начали? Ни в коем случае, говорю, у нас она будет». И вот у нас Лаборатория игры. Что будет результатом? ТЗ. Как будем проверять? На всех фестивалях мы делаем временные детские площадки, пустыри, где будем играть в игры разные: цивилизация, Counter-Strike, битва коленками. Что сработает, то и потом упакуем. Видишь?
— Ага.
— Единственный, кто круто прямо ворвался в нашу Лабораторию игр, конечно, дээндэшники и клуб Warhammer 40,000 из Тюмени. Я говорю: «Парни...» А они прямо серьёзные, своё помещение в Тюмени, действительно помещение Warhammer 40,000. Самое богатое сообщество в Тюмени — это Warhammer 40,000. Я говорю: «А почему вы пошли в Warhammer?» Они говорят: «Это религия, взрослые игры». Я говорю: «Да конечно! Мы верим в них». Я говорю: «Молодцы, пацаны!» Вот. Не до смеха, понимаешь?

Но мы в Кемерово сейчас Город талантов позиционируем не как жильё, а как городская... городской центр, который порождает новый класс... те... процессы. Какие процессы? Университет — это урбан-процессы, культурный кластер — это эти процессы. Это постановка городских задач, под которую ты можешь создать стартап, команду, самоорганизоваться. Это смена мышления как пространства. И что если вам... если я вам сейчас нарисую оргсхему проекта в Кемерово, вы удивитесь. Сейчас в команде там 150 человек: продюсерский центр, Университет 2.0, ещё чуть ли не факультеты там. И мастер-план меняется каждые полгода, потому что приходят новые партнёры, приходится всё переписывать. Но уже 150 человек работает на город. Сообщество вокруг этого проекта — уже несколько тысяч человек. Ещё ни одной квартиры даже не продали, стесняюсь сказать.

Они говорят: «А вы вообще квартиры будете продавать?» — «Ну, минимум квартир». — «В смысле?» — «У нас будет процесс покупки квартир, но мы не про продажу квартир. Если человек хочет здесь жить, самореализоваться, не обязательно покупать квартиру, просто в аренду. На первое время сними на 10 лет, захочешь купить квартиру — купишь. Но у нас не является это фокусом. Это не девелопмент 2.0. Девелопмент 2.0 — это создание устойчивых процессов экономических, то есть с бизнес-моделью, которые приносят доход экономике. Тебя ещё спросят, сколько зарабатывают будущие жители этого... этого центра города, какая у них ставка, чем занимаются и так далее. Наш... наш KPI был 300 млн, наш KPI был снова... мы говорим в хакатоне: "Вот наш KPI" и так далее. То есть с этой точки зрения, это смена парадигмы. Но это не мейнстрим. Мейнстрим — это всё просто: ЖК, брендинг, поехали группы... в Ялту... фасадики... поиграйте в фасадики».

Поэтому и новую дискуссию нужно начинать с того, чего нет в Кемерово, и то, что точно действительно является дефицитом, и, возможно, в Тюмени этого тоже дефицит. Это, конечно же, городская философия. То есть людей, способных артикулировать городские идеи, аргументы, сравнивать их между собой, и высказывать какие-то действительно смысловые гипотезы, их в Кемерово нет. Очень дефицит большой людей, говорящих, ну, на достаточно высоком, как бы смысловом языке. Ну, просто все хозяйственники, все такие трудяги, с волча... с плечами... Даже айтишники очень технологичны: они бьются в скобках, а стартап... А людей, говорящих о смыслах цивилизации, нет.

С чего мы сейчас начинаем в Кемерово? Создание стратегического совета, приглашение философов в... в... Создание диалогового центра. Хоть кто-то должен в Кемерово научиться думать. Сочинский способ, ну, один из. Вот их зовите на следующий проект, понятно? А у нас в Калининграде каждый проект на этапе формирования технического задания собирает группу условно городских философов, говорят: «Ребята, а что такое Дом Советов был в советское время для Калининграда? А что такое Кёнигсберг? А что такое Калининград? В какой фазе находится город?» И вот эта философская дискуссия протоколируется и является разделом технического задания.

И, кстати, когда из Питера делали проект по переприспособлению Дома Советов, это первое ТЗ, в котором нам никто не сказал ни про объёмы, нам никто вообще не сказал ни где ТП, нам просто налили, описали город в какой фазе, поставили его цели, сделали смыслы, обозначили красные линии политэкономические, и поэтому мы выиграли этот конкурс. Мы создали проект района Калининграда, нового центра города, как представительство разных городских элит в пространстве его диалога. Причём ещё отсутствующих элит тоже: немецкой истории и будущих, короче, людей. Это сложная вещь. Поэтому тут, видишь, тут всё приходится перезагружать и везде нужно задавать глупые вопросы: что такое детство? Не детские площадки, а что такое детство? Как оно... когда оно кончается? Из чего оно состоит? И что в детстве самое важное?

И когда мы работаем с детьми, я всегда задаю вопрос, мой любимый вопрос, потому что когда проектируют дворы, я стою во дворе, кричу... Когда кричу, взрослые сбегаются, потому что страшно: кричат, как белены объелся, будут сейчас кастрировать котов. Вот. Я говорю: «Сейчас флешмоб. Что такое двор? Чей двор?» И каждый отвечает по очереди. Ну, там злые дяди скажут: «Двор — это парковка, и протягивают цепочку». Женщины будут орать: «Нет, нам нужна детская площадка, нам обещал предыдущий депутат». — «Вы депутат?» — «Нет, я не депутат, я урбанист». Много понимают это слово, да? Подходит мальчик... Бабушка говорит: «Двор — это память. Я здесь родилась, там гуляла... У меня тут и поляна, сидят на этаже, здесь лес, насадили берёзки, берёзки гниют... Сосед каждую машину моет по субботам». Ну, и так далее. Подходит мальчик, я говорю: «Что такое двор?» И семилетний мальчик говорит философскую фразу: «Двор — это пустырь. Мне не нужна детская площадка, цепочки, мне нужны друзья».

«Чего хочется во дворе научиться? Дружбе». Видишь? «Что такое дружба?» — и тут все подвисают. Потому что каждый назвал своё понятие дружбы: детской дружбы, школьной дружбы, пост-дружбы и так далее. Друг стал видным патологом... А мы-то не обсуждаем это! Мы все деградировали до уровня: «И, конечно же, нужно превентивное покрытие на детской площадке, не дай бог ребёнок упадёт». Ребёнок, который один раз поранит коленку, перевяжет сам маму за коленку, и потом начинает страховать в себе, приседать и как бы вести себя, как идиот в 22 года. Потому что он упал с кровати, ему расшибли лоб, и он сразу: «Ой, всё!» — как бы риск. А потом предпринимателем становится. Потому что немцы сделали исследование. У них начал уменьшаться процент детей-предпринимателей. Они... Их есть институт. Они проследили всю цепочку. Целый был трактат научный, что такое предпринимательство, что это умение рисковать. И выяснилось, что слишком мягкие детские площадки, где ребёнок не учится риску, снижают умение рисковать и снижают процент предпринимателей. Раскатали всю цепочку, понимаешь?

Что они сделали? У них сейчас детские площадки идут с управляемым уровнем риска: наклонные качельки, чуть-чуть упасть, потому что они... нам предприниматели нужны. Иначе сидит такой лоб: «Мам, чего мне делать дальше? Мам, я честно всё поел, всё нормально. Скажи, мне 42 года, на ком мне жениться? — Сынок, ну хоть на ком-то женись уже, блин. Хоть чем-то займись». — «Можно я ещё поучусь?» — «Можно». Понимаешь? Оказывается, всё важно, понимаешь? И детство оказывается...

Кто из вас проектирует детство? Кто из вас сформулировал детский вызов? Как архитекторы отвечают на детский вызов? Они вообще с детством хоть как-то взаимодействуют? Нет. Почему? Да не входит в этот фокус. Им продали комфортную городскую среду, общественное пространство. Ну, всё. Они делают там детские площадки, перголы, качельки... Ну, качельки это вообще... Это уровень поцелуев, понимаешь. Качелей нет — мало поцелуев, качели... качели, пацанов побольше посадим, увеличим количество. Вот и всё. И это всё — причинно-следственная связь.

И с этой точки зрения философские вопросы города — самые важные. А почему городские медиа умерли? Они не умеют отвечать на наш вопрос, который нас волнует реально. Понимаешь? Ну, и город в эту правду. А есть люди, готовые эти вопросы поднимать, на эти темы дискутировать? А кто платит философу зарплату? За счёт чего существует философ, который вообще работает с идеей? И выясняется, что без фонда сложные институции городские не живут, потому что они ничего не производят. Но они создают такие сентенции, такие аргументы, такие гипотезы, на которых все остальные действуют. Для чего нужен университет? Очень сложная, дорогая, долгосрочная институция. Городской университет — это самая, наверное, дорогая штука в городе, потому что она... если она актуальна. Вот. Да, она может быть прибыльной, если она умеет продавать это знание, как показывает американский опыт или европейский опыт, где преподаватель кафедры является соучредителем стартапа со своим студентом. «То есть я тебя научу тому, что я умею, при условии, если ты возьмёшь меня в свой стартап. Потому что если ты думаешь, что я буду за зарплату тебе давать ноу-хау, ты наивный чукотский юноша».

А здесь мы при распаде Советского Союза, думая, эту университетскую культуру пересобрали, у нас было чуть-чуть... образование поднялось, а мы не пересобрали, мы просто, блин, сделали такие феодальные университеты, штампующие дипломы, и как бы ещё ищущие какие-то свои летальные институты развития. То есть это... это не тот подход. Мастер-план, по сути, поднимает эти вопросы и насколько глубоко он их поднимает: на уровне структуры, на уровне сути картинки, где план, что положено. На уровне смыслов всё пошло, поехала серьёзная...

И город сейчас находится в фазе, когда есть поколение, обладающее запросом на это. Я эти лекции читаю, потому что со мной это случилось 10 лет назад. Только последние 5–6 лет люди начинают: «А, это вот про что ты говоришь. Помнишь, нам читал лекцию в Вологде три года назад, в ДК железнодорожников как раз? Помнишь, нам читал лекцию в Сколково там четыре года назад? Приезжай, мы поняли, про что это». Я говорю: «Прошло 6 лет». Они: «До нас дошло!»
Я говорю: «А что случилось с вами?» — «Ну, пустует торговый центр, а вы сами обещали технолог, что делать?» Я говорю: «Ну, понятно». Говорю: «А какая следующая фаза?» — «Вот нам нужно понять, какая следующая фаза», — видишь? С этой точки зрения, это нужно сейчас, если...

---

## Часть 1. Фрагмент 10. 10. Окно возможностей: почему государство не создаст смыслы само
**Хронометраж:** 01:30:00 – 01:33:37

...запрос. Есть люди, которые готовы подчиняться догме, и не готовы, ну как бы, тратить своё время зря и пойти странным маршрутом. Но окно возможностей никто не создал, и государство точно его не создаст. Не потому что они плохие, они не умеют. И все это знают прекрасно, вообще такими категориями не мыслят.

Даже под словом «креативная экономика» государство понимает совсем другое. Это ремесленники, кто делает чай, иван-чай, мёд, вот эти вот затейнички такие. Вообще-то Apple производит iPhone, корпорация должна быть айтишных компаний. Нет, мы делаем чай, снимаем якутское кино, делаем вот эти свадебные платья, делаем калачи... Успехов им! Но никакой креативной экономики нам не нужно, потому что иначе мы их перережем. Или тем... всех перережем.

Креативная экономика — она строгая. Промышленный дизайн является основой креативной экономики. Всё остальное... Архитектура, конечно, святая, архитектура и без нас, без креативной экономики слышна. А промышленный дизайн — основа. Почему? Потому что он пересобирает все производственные цепочки. Тот, кто пересобирает все производственные цепочки, тот имеет промышленный дизайн. У нас нет промышленного дизайна, у нас нет экспортных технологий. Мы всё покупаем: станочки, программное обеспечение, всё остальное.

Так что этот вопрос: зачем мы живём, что такое жить хорошо — это вопрос, о котором нужно дискутировать. И не просто дискутировать, а переводить в какие-то идеи, гипотезы, в следующий шаг, чтобы опробовать, защитить. Нет? Рефлексия. Еще раз говорю: обратная связь, критика, помидоры полетели.

— А можно вопрос? Два вопроса. Вот. Первый: можно ли пощупать вашу программу где-то?
— Она открытая. Сейчас скажу куда... City Dialogue, открытая, да. Там даже бесплатная регистрация есть. Вот, City Dialogue. Щас я напишу... презентацию... флешечка... А, она выключилась.
— Не включим?
— Ну ладно, сейчас напишу здесь. City Dialogue, они как раз сейчас... Да, открытая. На ней выложены данные анонимные: citydialog... dialogai.ru. dialogai.ru. dialogai.ru. Систему можно пощупать, попробовать, посмотреть Сочи, Питер, Кингисепп...
— И ещё вопрос: есть ли у вас в ближайших намерениях, может быть, целях поработать именно с Сочи?
— Уже работаем.
— Ну, завтра у нас (смеётся) модерация дискуссий. Но на самом деле здесь вопрос звучит так. В Сочи есть компетенции, которые не передаваемы. Если это запрос на поиск более сложного, то да. Потому что вопрос как бы... не хотелось бы работать за ваших и отнимать у них хлеб со славой. У вас тут есть и свои урбанисты, свои там модераторы и так далее.

Но если будут задачи, где нужно будет методологию перетащить, более сложный опыт, то без вопросов, мы готовы. Как мы работаем... вот как мы работали в Алма-Ате: мы говорим: «Ребята, мы в Алма-Ате не живём. Это не наш город. Мы можем только вам опыт передать и задачи». Я там провёл шесть школ модераторов, две школы урбанистов, одну школу стратегов. То есть я всё, что знал, передавал как компетенции широким полем, потому что мы уедем, а кто-то должен это тянуть дальше. И у нас сейчас сменился аким, а команда урбанистов и мастер-планировщиков осталась, и она дальше нарабатывает.

И в Бишкеке то же самое: клуб умных швейников перезапустили, их журнал, они начинают создавать единую систему... То есть, ну как бы, эта работа понятна.

То есть если есть запрос на хард — то да. А делать какие-то простые проекты — не интересно, тем более, что у вас тут всё есть. Методологию передать — да. Структуру технического задания — да. Поработать с данными — да. Создать совместный университет — да. Как бы, соучредителем быть — без проблем.

Ну, скажем так, всё упирается в вопрос... Если будете собирать стратегический совет... собрать помогу, но в сам стратегический совет не пойду, причём категорически. Конечно. Если вы даже меня пригласите в стратегический совет, я откажусь, потому что я понимаю, как работают эти советы. Это внутренняя игра. Ну, она закрытая, по сути даже, игра с...

---

# Часть 2. Дискуссия и ответы на вопросы (запись 20:11)

## Часть 2. Фрагмент 1. 1. Социологические опросы, позиция власти и развитие детской фантазии
**Хронометраж:** 00:00:00 – 00:10:00

Здесь, например, какая-то нерегулярность есть. Я, к слову сказать... Социологический опрос есть такой: «Власть вас беспокоит как-нибудь?» — «Можете ответить на наш вопрос?» — «Нет!» — «Не хочу». Ну, докатились, да? Понимаешь? Социологический опрос: занимается федеральная служба... ну... Ничего, смущает. Меня очень сильно смущает. Приезжаешь в какой-то... социологи говорят: «Делает ли власть?..» — «Никогда! Никакого согласия!» Тогда встанут все... Опасно! Тут же поставят... Вот и все. Вот тебе и вся правда. Поэтому здесь нужна очень смелая позиция. 

Что у вас?

— Вот вы рассказали про пример с серединами... Ну, то есть насколько нам более релевантен э-э не глупый...
— Конечно!
— ...а как спроектирован пустырь?
— Да, пустырь.
— То есть середина должна иметь направление, да? Может быть, не явное...
— Да смотри, конечно, конечно! 
— Да, машинка на пружине, да, и...
— Двигаться можно...
— ...всё равно какие-то направления стоит задавать. Так же, как и в анализе. Вы же задаёте направление анализа?
— Нет, ну в анализе он показывает, ну, как бы, границы и возможности неизвестного, понимаешь. Мы, когда с ними эту задачу решаем, мы пустырь создаём. И к середине... Пустырь — это, на самом деле, не пустырь, там есть окраина: тень, какое-то дерево, какие-то элементы. Но что отличает пустырь, например, от пустыни? Пустыня однородна, ну, словом, очень масштабная, однородная, как бы бесконечная. А у пустыря есть вот эти границы, эти рельефы. То есть игра светотени присутствует. Понимаешь? На пустыре всегда есть некие элементы, ну, либо от предыдущих поколений, либо оставшиеся там упавшие ветки или что-то ещё, но их всегда недостаточно (вот здесь, видишь, фокус), недостаточно для полноценной игры. И субъект под названием «мальчик», «девочка», «команда» должны включать фантазию (потому что цель наша — развитие вот этой фантазии, а не картинка запрещающая что-то), чтобы они могли достроить несуществующие элементы либо из элементов, которые им подходят, создать свой мир, тем самым получить онтологическую прививку.

Когда ты играешь в детстве в кубики, ты не в кубики играешь: ты строишь город, стадо, мельницу, цивилизацию и так далее. Когда ты играешь в маму и папу, ты не в маму и папу играешь: ты играешь вообще в цивилизацию — дети, бабушка, отношения, пришёл, не пришёл, пьяный, не пьяный... Ты играешь в некие игры.

И цель пустыря... Что такое пустырь? Опорная точка. Ты можешь создать в нём свой мир. Помнишь, как мы в детстве играли в космический корабль? Две табуретки, стул, одеяло... Подушки, одеяло, полетели... Маленькая конфетка была — всё, это суперценность, артефакт, мы её закопали там где-то. Потому что у нас включалась фантазия.

Почему нам нужен пустырь? Потому что у современных детей дефицит фантазии. Куда ни останься... Ко мне приходят студенты в магистратуру. Я ничего не спрашиваю про портфолио, честно вам говорю, задаю два вопроса. Первое: «Скажи мне, пожалуйста, что такое борщ, что такое город, как ты понимаешь? Что для вас вообще проект? Кто этот субъект... Что ты создал? На что ты...» Смотрит: «А картинкой объяснить можно?» — «Словами можешь?» — «Ну, давай попробуем». И всё, ступор, тишина. Он хочет показать мне картинку, он не может её описать словами. Ну, конечно, как бы, значит, с ним что-то не так. Или я говорю: «Ну хорошо, картинка. Давай без картинок, нарисуй мне». Ну, нарисуй мне. Я люблю рисовать на заборе, да, потому что и мозг, и рука, и рисование — это всё взаимосвязано. Видишь, я говорю: не думай. То есть я не боюсь показаться, что я не думаю, а человек обычно боится: «А вдруг что-то не так?»

Так. Да, я запутался. Смотри, ты подумай, переведи это в скорую фазу, а поток я тебе сейчас скажу. Вот если он, студент, берёт фломастер и на белом листе бумаги не может нарисовать какую-то... описать своё мышление, значит, на нём... у него оно не развито. Значит, он не может, собственно говоря, причинно-следственные связи... Потому что хотя бы нарисовать палочку, кружочек, стрелочку: вот мы здесь, а хотим туда, — это уже уровень абстракции, логика, причинно-следственные связи. А если он начинает писать текстом, ну как бы списком, значит, у него мышление такое, ну, очень как бы сегментированное.

Кто как думает — для меня важно, а не кто где учился, понимаешь? И с этой точки зрения, например, конечно же... Ну, и я часто студентов спрашиваю: «Ты сериал "Lost" смотрел?» Ну, "Lost" — три проекта "Lost", это утопично, ты ждёшь, чтобы как бы с собакой в какую-то бурю это... Все: «Мы не любим сериал "Lost", он тупой, это тупой фильм, философский тупик» и так далее. Вот. Почему я начал спрашивать про сериалы? Потому что философский факультет, мы читаем курс «Гуманитарная урбанистика», первый курс, лучшие люди страны, спрашивают: «Кто из вас верит в магию?» И 20% студентов поднимают руки. Я такой: «Так, с пиаром всё понятно». И я начал их изучать, исследовать. Эти люди оказались странненькими. Я говорю: «Зачем вы пошли на самый сложный, философский...» — «Ну как? Факультет философии — это сложнейший завод». Говорю: «Модно?» — «В смысле модно? Трудно! Головой придётся работать. Все будут потеть». Что такое смысл? Завод по производству логики, видишь?

А мы — пустырь. Мы проектом не встаём. Почему? Потому что это сложно. Нужно сейчас у современных детей... У них мозг по-другому устроен. Потому что на смартфоне у него в детстве 80 игр. Ну, плюс-минус, понимаешь. Он играет быстро в эти игры, у него другой принцип мышления, другой принцип достижения вот этого дофамина и всего остального. Ему уже в форточке косичка и площадка не интересны, потому что здесь три элемента, а там 80. Что он выберет? 80. Здесь надо лазить, потеть, падать, а там не надо лазить, потеть, падать, понимаешь?

Как его оттуда, с этого нереального мышления, перетянуть сюда — это вопрос из вопросов. Но архитекторы не хотят отвечать на этот вопрос, говорят: «Делай». Нужны социологи, педагоги, аналитики, психологи. Это коллективная задача.

Мамы в соцсетях... Может быть, взрослые... Нужны значимые взрослые. Оказалось, что это уже не родители. Значимые взрослые для детей — блогеры, блин. Нужны блогеры, с которыми мы будем играть во дворе в этот пустырь. Потом блогеров мы выжимаем, их убивают или они там улетают куда-то. Дети остаются, играют дальше. И блогеры заменяют значимых взрослых. А вы должны стать значимыми для них. Предыдущее поколение бабушек и дедушек...

Видишь, какая сложная задачка для проектировщика? А как её решить? Надо зайти к ним в гости. Либо там, не знаю, блины печь. Блины печь дети не любят. Что будем делать? Надо показать им кино, давай сделаем День двора в стиле Терминатора, на манер какого-то советского Первомая. Ну хоть что-то давай придумаем, чтобы культурные коды перемешать.

Задачка... Сам с собой задачки... Никто ни хера не хочет думать. Все хотят купить типовую площадку, ткнуть в один клик, поставить галочку — дети радуются. Дети не радуются. У нас отложенное детство. Психологи говорят: «Ё-моё, в 27 лет ребёнок взрослеет. А должен в 13». Почему я люблю маленькие города? Там ребёнок с 13 лет — взрослый. Потому что он там живёт в реальности. А в этих городах они не взрослые. Они поздно взрослеют, оттягивают вот это умение брать ответственность, брать решения. А если ты не берёшь ответственность, ты продавай хоть кока-колу, хоть искусственный чулок, сделай с ними что угодно. Говоришь, что это хорошо, понимаешь?

И это... видишь? Казалось бы, простая история: пустыри, дворы, бла-бла-бла. Просто когда я работал с девелоперами, я был в жюри многих конкурсов девелоперов, они меня все любят, я всегда вставал в третью позицию за локальные пространства, говорю: «Чё ты там... Блин, у вас такой классный проект, московский, суперский ЖК, чё ты на лысой крыше поставил?» Он говорит: «У нас нет домика на дереве». Я говорю: «У вас там стилобат, деревья не растут — это не мои проблемы. Мне нужен домик на дереве, потому что я знаю, что детство — это домик на дереве». Девелопер звонит: «Домик на дереве, ну-ка... Попробуем домик на дереве? У нас же в проекте пошёл домик на дереве. Мы сделали домик на дереве!» Я говорю: «На пластиковом дереве не считается, ребята». — «Откуда ты знаешь, что на пластиковом?» — «Смотри, это стилобат, я знаю!» Ё-моё, тебе не угодишь. Я говорю: «Да никому не угодишь». Я говорю: «Мне всё равно, есть у вас домик на дереве или нет. Просто вы не понимаете, что такое детство, двор и так далее. Мы эти... взрослые... Мы не замечаем, 20-30 лет, как они живут».

Я брал интервью в Киеве, я офигел. Много людей говорят: «Я один живу, я одна живу, и мне норм». Ну как бы... Ну, собачка, кошечка... То есть одиночество стало действительно... Для меня это было просто откровение. Люди реально как бы гордятся своим одиночеством, их, в принципе, это устраивает. То есть это не исключающее явление, это пошло... Мы решили глубже изучить, супер-анкеты, интервью... Ничего! Вопрос: в какой момент времени ты принял решение: «Один»? Вот что стало триггером? И там очень много всего любопытного.

Вот. Ну, во-первых, не токсичные отношения, во-вторых, виртуальные отношения, в-третьих, давление предыдущих поколений. Куча всяких причин. Люди не то чтобы... Им так выгодно! «Я открыл ноутбук, попил кофе, и всё, и нормально. Удалённая работа через Zoom. Мне никто не нужен. Размножение? Спорят, зачем: посмотрю порносигнал... Захочу родить — найду подругу беременную, буду с ней ходить, буду бэбиситтером...» Но это я сейчас не хочу исповедоваться, но это... Потому что 40% домохозяйств в Москве — одиночки. Слушай, 40% домохозяйств — это много. Какая у них экономика? Какая у них... Какой у них образ жизни? В чём причина? Они хотят детей, или не могут, либо что случилось? Они все подсели на психологов?

Ну, то есть в чём причина? Десятки причин называют. И это только цветочки. И этой глубины нету сейчас в экономике. Мы как бы очень сильно деградировали, и при этом осталась приятная современная обёртка.

Чувствуешь, как?..

— Вы собираетесь атомизацию общества исследовать или?..
— Да не исследовать, я пытаюсь понять... Я собираюсь... Ну, конечно же, институт семьи придётся пересобирать, это однозначно. Институт семьи в кризисе. Никто не хочет признавать, но его придётся пересобирать. Пересобирать как? Видишь, потому что, конечно же, насилие в семье либо какая-то, там, не знаю... «Домострой» — невозможно. Он как бы бессилен. Либо нам нужно альтернативные варианты искать, другие варианты семьи смотреть. Одиночки — это нормально, но дальше мы движемся куда? Мы же не просчитываем, сколько будет через 20 лет, 30 или 40. Слушай, думаешь, что будет через 20-30 лет? Нет, у нас сегодня продлили льготу, с 1 сентября по 1 мая есть... Что дальше? Да пусть живут. Я с губернатором Калининградской области когда-то встречался: «В стратегии собираетесь переделать баланс огородничества?» Он говорит: «А зачем? Мне осталось быть губернатором 4 года, зачем мне ваша стратегия? Я должен знать, что...» То есть все инвесторы, все друзья, партнёры говорят: «Слушай, подожди, у них есть вообще план развития территории? Мы тут все сами должны выкручиваться?» Губернатор говорит: «Зачем мне стратегия, если 4 года мне осталось, чтобы вас накрыли, понимаешь?» Вот и всё.

---

## Часть 2. Фрагмент 2. 2. Квартальная застройка, европейский опыт, трагедия равнодушия (Ижевск) и сценарии кино
**Хронометраж:** 00:10:00 – 00:20:00

— ...А у меня, кстати, получается, я создаю структуру. Потому что все мои проекты работают только тогда, когда есть долгая воля, длинные позиции, запас ресурсов, понимаешь? Вот это всё. И это всё — мы не общество, мы эпоха ресурсов. Поэтому изучайте себя. Кому нужен дневник наблюдения за собой — можно мне написать. А, вот, кстати, на этой платформе внизу есть Telegram-канал, можете мне там оставить комментарий, я вам скину дневник наблюдения, либо скину ссылку на дневник онлайн в Telegram-канале. Всё.
Есть ещё вопросы?

— По поводу дворов и пустырей опять.
— Серьёзно, тебя зацепило? Ты экзистенциальный гопник, пустырь, давай!
— Просто я считаю, что во дворах живут жизнью, и когда проектируют дома, по сути цель должна быть, чтобы человек как можно дольше там оставался. И раньше, когда проектировали, во-первых, дома были, естественно, невысокие, во-вторых, все сквозные, и все ходили друг к другу из двора в двор. В Норильске, говорят, такого нету, к примеру. И там все группировки дворами друг с другом соревновались, общались, ходили друг к другу в гости. А сейчас то, что происходит — какой бы крутой ЖК бы ни был, как бы его бы ни исследовали, какой бы смысл ему бы ни задали, человека помещают в это ведро... И что ему с этим ведром делать? Куда ему?
— Доставка, комната, сериал, базовые институты и всё.
— Нет, ну на самом деле, здесь видишь, здесь вопрос про то, что даже квартальную застройку... У нас квартальная застройка — это дворы, зелёные пятна, собранные в квартал. А у нас квартальная застройка — это ЖК на одном земельном участке. Всё. И ты уже не можешь создать разнообразную архитектуру, как бы разную реновацию, в том числе социальный класс может быть разным. Потому что в кварталах европейских заложено социальное разнообразие: на верхних этажах студенты, на первом этаже магазинчик, на втором этаже владельцы, на третьем-четвёртом — ещё кто-то. Ты даже в Челси встречаешь и богатых людей, и не очень богатых, и молодых, и старых, кого угодно. Потому что квартальная застройка позволяет тебе разные социальные группы перемешивать.

А наш девелопмент до сих пор говорит: «Эконом, комфорт, бизнес». Я говорю: «А что у вас три класса, а не пять?» Говорят: «Зачем пять? У нас есть комфорт-плюс, эконом-минус». Я говорю: «А чем отличаются?» Ну, и дальше начинается вот эта эзотерика, понимаешь? Потому что они классы скопировали, они их не переосмыслили. А для нашего социума, возможно, классов должно быть больше. А для наших территорий, ландшафтов, возможно, вообще не классы должны быть системой расселения, а какая-то иная, понимаешь? И так далее. 

Потому что, например, чтобы человек, приехавший в Сочи, был максимально полезен для Сочи, он должен быть заселён на площадку квартирную с местными жителями, которые вместе с ним во дворе знакомятся в первые же дни, говорят ему, где лучший стоматолог, куда ходить в школу, спрашивают, кто он, и максимально пытаются его быстро пристроить на эффективную работу, чтобы он не потерялся, не бухал, не ходил круглый год по кофейням, понимаешь? Но этого нет, потому что все, кто приехал в Сочи, снимают апартаменты в одной высотке, друг друга никто не знает и знать не хочет, познакомиться негде. И целый год тратят на то, чтобы найти своих, разочароваться и уехать, понимаешь? Деньги платят какому-то москвичу, который живёт не здесь, а в Сибири условно, а в Сочи купил квартиру или апартаменты. Ну и как бы эта ячейка маленькая, и Сочи с этого страдает. А местные жители, живущие непонятно где... Вот где местные жители живут в Сочи? Я знаю, там на дачах, в старых секторах. Вот. Но где они встречаются, где их найти, в какой церкви их поймать и спросить «Что такое Сочи?», невозможно вообще. Ну, как бы, город распадается.

Вот вам ответы. И с этой точки зрения, возможно, нужно... Мы не должны постоянно старое полностью воспроизводить. Мы должны брать то, что с плюсом. Вот когда в Дзержинске, в Хабаровске ко мне приходят: «Хорошо, что вы в центре Хабаровска построили высотку». Следовательно, все вокруг хают, а я говорю: «Молодцы! Вы повысили плотность центра, всё вокруг оживёт, и ресторанчики начнут работать. Плохо, что вы построили её с забором! Плохо, что вы сделали её с плохой архитектурой, которая никак не диалогит с остальным городом. И плохо, что вы сделали одного класса её, только для богатых». Блин, а ещё вторая высотка строится. Ну давайте там учтём хоть какие-то выводы. То есть плотность неплоха. Плохо её редуцирование, упрощение всего: ну, как бы, забор, плоскость, фасад. Плотность неплоха, с ней можно работать.

А у нас это видишь — мы эффект не считаем, людей не изучаем, поэтому у нас всё просто идёт как копирование того, что когда-то сработало, где-то кто-то пробовал. Я сейчас работаю с девелоперскими компаниями, я вижу, как они бегают по кругу. Все консультанты на рынке, все хедхантеры, все работают на одном и том же: сидят на одних и тех же квартирографиях и всё, и нет никакого общего обоснования. Всё фейковое. Я говорю: «Ребята, король голый!» — «Мы знаем. А что делать? Девелоперу страшно». Я говорю: «Ну давайте хотя бы эксперименты совершать. Давайте переосмысливать квартал». — «Вы готовы?» Я говорю: «Ну, с кем-то готовы».

— А как вот объяснить девелоперу, что в его ЖК, в квартале, может жить и дети-сироты, и бизнесмен, и какой-то бывший вор, и обычная семья, и маникюрщица?
— Очень правильно, отличный вопрос. Нужно снять сериал. Нужно снять сериал, который покажет, что люди, живущие вместе в одном квартале, в одном ЖК, они друг другу полезны. У нас сейчас хорошо снимается сериал про милиционеров. Вон в сериале про полицию снимают сериалы, близкие к жизни. То есть мои друзья, которые служат, говорят: «Святослав, обрати внимание на сериал — всё как у нас было в отделе». Я смотрю, говорю: «Блин, правда». Прямо, может, в милицию пойти работать ментом? И я смотрю в этих сериалах: квартиры, ремонты, отношения в семье — «О-о-о!», многодетные семьи — «О-о-о!», разведённые — интересно, как они живут. То есть сценаристы должны создать сеттинг, онтологию. И поэтому сделайте сериал. Вон «Слово пацана» как всех триггернуло. А почему триггернуло? Потому что травма девяностых. Всех триггернуло, но никто из этого не сделал выводов. Просто все: «Ах!» — и всё, и пошли дальше. Сериал «Школа» в своё время на Первом канале тоже всех триггернул, тоже закрыли: просто запретили снимать сериал, «больше ты не появляешься у нас, не снимайся». Школьная жизнь показана: никто у нас не курит в туалетах вообще, наркотиков нету как бы... А министр говорит: «Да вы всё придумали в своём сериале». А это всё есть.

И когда я работал в Ижевске, где школьник, выпускник расстрелял школу... Я приехал в Ижевск, в администрации собралось 400 человек, плачут, орут, министры, замминистры: «Святослав, срочно приезжайте, нужно что-то делать, у нас тут трагедия». Я приезжаю, запускаю исследование: в чём причина вот этого явления, когда выпускник психанул, пришёл, пострелял, жертвы и так далее? Родителям, выпускникам, жителям района, самим школьникам, учителям — один и тот же вопрос. Если интересно, по результатам исследования могу поделиться ответом. Причина на первом месте — равнодушие! Мы друг с другом не общаемся. Школа перестала быть центром местного сообщества, в школу не пускают. Он приходил, он хотел поговорить, его не пустили. Чувствуешь? Безопасность! Зато забор построили, вахтёра посадили. А причина трагедии — равнодушие.

Администрация: «Как работать с трагедией? Поставим мемориальный сквер на том месте, где это произошло». Я говорю: «И что у вас в этом сквере будет? Только могилки». Я говорю: «Нет! Потому что жители в этом районе ждали этот сквер 20 лет. И сейчас вы второй конфликт породите: и эту трагедию не решите, и новый конфликт породите. Нужен сквер, как и обещали, но через культуру...» Мы собираем проектировочный семинар и спрашиваем: как память тех, кто погиб, сделать для всех гордостью? Потому что трагедия должна стать силой. На холме поставили памятник, дети с гитарами сидят, поют. Дети предлагают варианты: «Серёга любил настольные игры, давайте положим для всего района настольные игры». Кто-то говорит: «А давайте сделаем светильники в виде просто птиц, которые будут шататься, и каждый светильник будет... все будут знать, чей это светильник, ничего подписывать не будем, но просто родители и родственники будут знать». То есть решение сложное всегда. Но оно продуктивное, потому что задача города — дезинфицировать трагедии, переосмыслить их.

Я говорю: «Будем школы делать открытыми?» Администрация говорит: «Нет». Я говорю: «Ну, готовьтесь к следующей трагедии, потому что вы не сделали выводов». — «Мы не можем». Я говорю: «Вы можете инициировать, выступить с инициативой законодательного собрания, обратиться к федералам, у вас есть депутаты Государственной Думы». — «Мы не хотим, не в нашу смену». Всё. Ждите следующей трагедии. Следующая трагедия была в Казани. И снова причина та же: равнодушие, не пустили, не хватило внимания. И это причинно-следственная связь, город её знает. Ты знал эту историю ижевскую? Все знали во всяком случае трагедию, да, но не знали всю начинку, которую я рассказал. Я говорю: «Опубликуйте этот кейс». — «Ни в коем случае, нас снимут». Я говорю: «Да это же не только ваша ситуация, эта ситуация по многим... Сделайте из этого публичную историю». Администрация боится. Почему? Потому что кто-то сядет, кто-то виноват... И всё это превращается вот в это закипание проблем, которые в принципе не решаются годами.

И поэтому я говорю: пустырь просто защитите, грубо говоря. Не пустырь, а способ формирования фантазии на будущее у детей в возрасте от 5 до 9 лет, даже до 11 лет. Желательно вместе с папами. Потому что у нас вторая проблема — это папы. Мужчин выжали из городской среды. Для нас ничего не осталось, только барбершопы. Вам смешно, а у нас одна из самых дискриминируемых, сегрегированных социальных групп оказались мужчины. Не знаю, как это получилось. Мужчины — вымирающий вид вообще. Нас нет. Потому что любимое место мужчины в квартире — диван. Но его оттуда гоняет кошка, когда завели собаку, да, пропало любимое место. Я говорю: «А чем ты дома занимаешься?» — «Ничем». — «А чем бы ты хотел заниматься?» — «Я бы хотел пилить, строгать, паять, шлифовать, разбирать, собирать».

---

## Часть 2. Фрагмент 3. 3. Кризис мужских пространств в городе: гаражи, диваны и совместный труд с детьми
**Хронометраж:** 00:20:00 – 00:22:35

— А почему ты этого не делаешь?
— А нафига?

Ну и как бы всё. Мы говорим: «Слушайте, ребят, а где вы видите мужчину с подростком в детском, в городском пространстве? Где это вообще происходит? Посмотрите, чем занимаются мужчины с детьми?»

— В гаражах.

— Вот. В гараже. То есть когда ты не видишь пацана: закрыли дверь — и, конечно, ты не видишь. А если сделать гараж со стеклянным забором, с дверьми, чтоб видеть, что там открытая мастерская?

— В гаражах? Да под пальмами сидят вон.

— Короче, то есть, мне кажется, здесь на самом деле проблем глубоких очень много. И мы, значит, и ковыряем эти пространства, ищем решения причинно-следственных связей. И делать это в одиночку невозможно, потому что в одиночку тебя все выгорают: «Что, опять берёшься? Тебе больше вообще всех надо, дурак какой-то? Или ты самый, блин, здесь святой?»

— Или все должны с паяльником сидеть...

— Либо ты один остаёшься, один выгораешь, потому что чувствуешь перегрузку. Потому что делаешь что-то, что касается всех, но один. И в этот момент, как бы, конечно, все тоже отвисают, а ты чувствуешь выгорание.

И такой думаешь: «Да нафиг мне это всё надо?» И всё, и бросил. На два года забил, где-то там отвлёкся, а потом: «Блин, нет, конечно, ответственность за всех» — ну, какое-то сознательное состояние.

Ну, как бы в Алма-Ате там было больше глубоких моментов, потому что там хотя бы научное сообщество местное включилось в исследование, мы исследовали кучу кварталов. Вот, и там... Единственная проблема, которую мы вскрыли, что результаты исследований не имеют влияния на принятие решений, не меняют городскую среду. И для нас это был такой инсайт, что чиновники, они отрезаны от этой реальности. Они работают с отчётами, где всё причёсано. Они не работают с данными, исключительно со следствиями. Для этого был вопрос: какой им, ну, спасательный круг бросить, чтобы там они не рисовали детям домики?

Всё. Ну так всё? Спасибо.

— Спасибо.
[Аплодисменты]

Модератор:
— Смотрите, чтобы практика была максимально полезной: во-первых, все встаём (встаньте, встаньте, встаньте, пожалуйста, немножко тело подвигать). Выбираем незнакомого человека, хотя бы одного, по желанию, добровольно, подходим к нему и знакомимся. Как знакомиться: не «Чей холоп?», «Как вас...» — важный момент! Как знакомиться: не «Чьих будешь, холоп?», а «Как вас зовут?», «Кто вы?» — человек, мужчина... [на фоне общего шума и разговоров в зале] ...подходим, короче, к человеку... незнакомого человека... Такого шанса больше у вас не будет, только здесь! На этом, конечно, всё. Всё, спасибо! Знакомимся добровольно!

Разговор участников рядом с микрофоном:
— Здравствуйте. А пойдём вон с ребятками познакомимся.
— Здравствуйте!
— Добрый вечер. Как вас зовут?
— Юрий.
— Юрий, очень приятно. Константин. Чем занимаетесь?
— Я...
— IT-шник?
— Не только, но да. Сейчас внешний CPO.
— А-а, интересно. А вы чем занимаетесь?
— Тоже IT-шник.
— Тоже IT-шник, да? Вы местный или приезжий?
— Не, я с Вологды.
— Местный?
— Ну, почти местный, из деревни.
— О, да. Я рядом с Кемерово, кстати, оттуда, из Томска.

---